Апрель в Белграде

Оборачиваться запрещено: Ларина не настолько смелая.

– Я сказал остановиться?

– Нет.

– Ну тогда чего молчим?

Все эти три года? Алене тоже было интересно. Стало интересно на днях. Раз она может разговаривать с ним сейчас, почему не могла на уроках? Почему так усиленно, стиснув зубы, молчала и просто присутствовала на уроках музыки. Приносила свой труп и усаживала в третьем ряду; не в первом, потому что он бы заметил, и не в последнем, потому что он бы никогда не заметил.

Можно сказать, он ей нравится и посмеяться, но…

Что за но?

Травкин нравится, еще чего. Учитель-козел номер один, если верить слухам. И самая бессмысленная симпатия была бы, если верить анализам Лариной. В слухах об этом ни слова, ни одной записочки, ни одного оставшегося выжившего.

Хотя Алена сейчас лучше бы молчала, чем говорила.

Начинает заново.

До.

И ей становится максимально неприятно и слегка больно, а на плечах наверняка останутся следы его пальцев.

Травкин схватил ее за плечи и потянул назад, а она заикнулась, и недопетая нота застряла в горле, ведь подбородок по инерции опустился, и голова захотела вернуться вперед. Пустой взгляд, бесполезное моргание.

Они молчат в этой позе, и он не убирает руки.

Она считает секунды тепла на ее шее, которой он не коснулся. Раз, два… считать получалось лучше, чем петь, потому что считать далеко не потребовалось.

– Ларина, ты слышишь голоса? – тихо и загадочно интересуется Травкин с правильными расставленными паузами в вопросе.

Может показаться, что это здоровый интерес. Не наигранный, бля, его классический интерес. Он что, опять с мятной жвачкой?

Его пальцы двигаются на ее плечах. Человек, стоящий рядом, даже если бы изучал именно пальцы Дмитрия Владимировича, не заметил бы. Но это ее плечи. Алена чувствовала легкое давление, а от этого – покалывания в тех же местах. Он так же легко касался пианино, как коснулся ее, и Алене становится интересно: пианино тоже больно, когда он так делает? Пианино тоже…

Чувствует?

Ларина ничего не понимает.

– Какие голоса?

– Ну, когда поешь. Тебе слышится мой голос?

– Что? – торопливо усмехается она и готова смеяться. – Нет.

– Так какого хрена ты перестала петь? – он не боится прокричать ей это на ухо, четко проговаривая каждое слово, как для иностранца, а ей даже не громко.