Апрель в Белграде

Продолжительный выдох. Лопатки жутко болели вместе с плечами, если долго сидеть в правильной позе. Дмитрий Владимирович укладывает локти на пианино, оказывается в поле зрения, и Ларина переводит взгляд к нему. Он слышит биение сердца у нее в животе?

– А знаешь почему спина болит? – начал он издевательски, но с учительской заботой. Господи, эта его непонятная смесь неизвестных ингредиентов в поведении сводила с ума. – Потому что ты всю жизнь ходишь, как знак вопроса. Надо думать об этом. Не только, когда поешь.

В старости твоя спина тебе «спасибо» не скажет, – он отлепляется от пианино, делает медленные шаги к банкетке, помещает руки в карманы и останавливается. – Брысь отсюда.

И она с радостью подскакивает, обходит уже сидящего Травкина за его спиной и встает где-то рядом, оборачивается. Неловкость у нее текла в крови. Что, блять, делать? Если что-то не то сделаешь, он же повысит свой ленивый и пьяненький голос, и Алена затупит на пару минут и пустит корни в паркет.

Она хочет, чтобы он не повышал на нее голос.

Но об этом мечтали все. И не повышал он только на любимчиков. «Камилла» шепчет ей мозг, и она закрывает глаза, успокаиваясь. Шли ее к херам, пожалуйста.

Травкин увлеченно играет какой-то красивый бред на клавишах. Алена вертит языком во рту, начинает в открытую пялиться, потому что никаких указаний он не давал, и говорит себе… красивый, красивый, красивый, красивый, красивый…

Какие черты лица, какие непонятные взъерошенные черные волосы.

Какие губы, которые было видно только тогда, когда он молча играл. Какой… все, что с ним связанно.

Алена рассматривает его серьезным взглядом, с слегка сдвинутыми бровями. Она все раскладывала по полочкам и не пускала слюни. Их нечего пускать, он ведь только красивый.

А внутри, что внутри! Паскуда талантливая.

Красивая талантливая паскуда.

В уши пробиваются знакомые ноты. Ларина меняет взгляд и сдвигает брови еще больше. Травкин в наглую играл Jingle Bells. Намного быстрее и профессиональнее Алены, ясень пень, но какого…

– Я играл это однажды на утреннике.

Мне было шесть лет.

Он продолжал играть, а Алена начала улыбаться. Как уже улыбалась пять минут назад, когда сама играла дурацкую песню.

– И Вы до сих пор помните ноты? – восхищается, не сводит взгляда.

– Я ни одни ноты не забываю, – а он даже не смотрит и следит за пальцами. – Один раз сыграешь и все. Даже если в голове не откладывается, то руки помнят.