Апрель в Белграде

– Я играла это тыщу раз в начальной школе и… не помню, – вспоминает Ларина, рисуя картинку двенадцатилетней себя за партой с металлофоном. Музыка останавливается в ее голове. В ее ушах. В зале. Травкин остановился, сидя разбирая какие-то ноты на пианино.

– Позанимайся музыкой двадцать лет и вспомнишь.

Двадцать лет! Да он действительно сумасшедший в свои тридцать с чем-то. Люди, увлеченные работой с головой, всегда привлекали Ларину, потому что она сама захлебывается в своей писанине. Тут она дергает уголком рта.

Можно ответить на вопрос, который она засунула в дальний ящик: почему Травкин? Что в нем? Он увлечен. Пленен, заражен любимым делом и это пленило и заражало Ларину.

Ах, эти гении, влюбленные в себя и в то, что делают.

Я тоже по этой теме, Дмитрий Владимирович, но сказав Вам это, я Вам понравлюсь нечестным способом. А все, что я хочу – честности.

– Давай распевку.

Ларина на автомате начала его доремифасолясидо и даже не смотрела на него, что странно, потому что она всегда пользуется моментом.

У нее в голове незаконченный разговор с самой собой.

Я же понравлюсь Вам, говорит она убито стене и опускает взгляд ниже, Вы же любите всех, кто любит творчество и любит Вас особенно, Ларина слабо повторяет его жест и кладет себе руку на живот, это нечестная симпатия. Я не хочу играть с Вами в игры, в улыбки, в безобидные и обидные шутки.

Ля-ля-ля, его пальцы долбят по следующей октаве. Выстрелы, к которым Алена привыкает и держит тошноту в горле. Рукой держит живот и чувствует там выстрелы.

Осталось представить, каково бы это было. Быть любимкой.

Умерла бы. Умерла. Ну, и без этого каждый день смертный час.

– Ладно. Ложись. Времени нет.

Ладно. Что? Музыки нет. Травкина за пианино нет. Оживленных тупых комариков в голове – нет. Убил? Это Рай?

– Бери книгу, положи на грудь и все то же самое, – в ее руках оказывается книга. Тут нет поблизости книг! Это его? Краем глаза Ларина замечает название: «Музыка, 8 класс». Ясно. Понятно. Чего?

– Куда ложиться? – сглатывает она и произносит уверенно, будто бы они каждую репетицию подобным занимались, только места меняли.

Вот и вопрос. Куда теперь?

На пианино?

– На пол.

– Ладно.

Да какой ладно.

Алена пытается лечь где-нибудь подальше, но и не слишком далеко, чтобы он не думал, почему. Двигается так, словно добровольно участвовала в позорном розыгрыше. Сейчас он скажет, что она дура и прикажет вставать.

– Книга должна не двигаться.