Апрель в Белграде

Будет двигаться – получишь подзатыльник.

– Ладно.

Ладно, пиздец. В прошлом году если бы какая-нибудь гадалка на улице ей предвидела данную картину, она бы сильно охринела и убежала.

Прибежала. Молодец. Сказала, что хор скучный. Ну, че как, Ларина? Весело?!

Так она и пела, а он топал ногами и шикал.

– Ты не поешь животом! Пой животом.

– Я пою.

– У тебя книжка поет, – он не выдерживает и опять поднимается с банкетки. Откуда в нем столько желания и голосовых связок? Ларина начинает ерзать, потому что лежать на полу и смотреть в потолок, пока Травкин что-то там ждет от тебя – неловко.

 – А должна диафрагма.

Если можно кивнуть лежа, то именно это Алена и сделала, смотря прямо в потолок, а не на Дмитрия Владимировича, который сел на корточки и смотрел. А-а-а-а-а, дебилизм!

Закопай меня, раз уже встал тут!

– Давай сейчас.

– Без Вас?

– Без меня, – мягко и с широкой улыбкой. Как будто шизофренику объяснял.

Немного подумав о том, всегда ли у него была загорелая кожа и когда он успел загореть, на каком море и с кем он там был, Ларина опять начала издавать звуки.

Его брови с каждой секундой все больше и больше сдвигались.

– Да расслабься ты. Расслабь плечи, шею, ну, – прерывает он ее грубым тоном, пока ходил вокруг с руками в карманах. – Только в этом проблема. Поешь вся зажатая, – он застыл, чтобы изобразить Ларину и скривить лицо, – Нервничаешь. Каждый раз одно и то же. Ты что, влюбилась в меня? Я не пойму.

Подавиться лежа она не рискнет. Однажды, Алена так пила лежа перед ноутом и вода протекла не в то горло.

Вся кровать и ноутбук были мокрые, пока она прокашливалась.

Самое гадское, что он шутит между делом. Язвит. Это же несерьезный вопрос. Травкин не серьезно. Он не может быть серьезен. Будь он серьезно, после вопроса он бы заткнулся и многозначительно посмотрел на Ларину. И начался бы тупой русский сериал, на который Алена сегодня плевалась.

Травкин продолжил ее дальше поливать, критиковать, жестикулировать, показывать, куда тянуть живот, где опора – Алена привыкла.

Странно, но привыкла. Все остальное – не так больно уже. И не так громко.

Самое громкое проехало.

Ты, что влюбилась?

In

Flanders

Fields

Если долго петь одно и то же – забываешь. Привыкаешь. И это хорошо. Ларина чувствовала, как привыкает к обстановке, к его повышенному тону, психозам, молодым девчонкам вокруг. Ее волновало это все меньше и меньше, ведь они стояли на ногах второй час. Дверь хлопает.