Война с готами. Жизнь Константина Германика, трибуна Галльского легиона

Моллюски, вульгарные креветки и прочая мелюзга, доверху заполнившая глиняные тарелки, напомнила свалку из щитов, панцирей, поножей, которые громоздились после каждой хорошей драки, снятые с тел побежденных.

Исчерпав на этом все свои способности к плотско-военным метафорам, трибун Галльского легиона с нетерпением устремился к столу. На ходу омыв руки в специальном сосуде, поданном услужливым египтянином-навклиром, Константин Германик подозвал к себе Аммония:

– Где мое вино? Чего ты ждешь?!

– Уважаемый и грозный муж, чей лик достоин Арея! – Лицедей-грек скорбно опустил голову, подняв соединенные руки в жесте прощения, возможно, прощания.

 – Нет вина.

– Что?! – Трибун решил, что ослышался. – А где же оно?

– В кабаке, – отчаянно вступился за товарища по несчастью египтянин Аммоний. – Дело в том, о блестящий офицер, что, заказав в местной харчевне доброй еды для твоей услады и отдохновения, мы совсем забыли прихватить пару-тройку амфор вина. Совсем забыли, клянусь Спасителем нашим!

– С-с-скотина нильская, – с выражением процедил трибун Галльского легиона, вытянув из ножен меч и положив его на стульчик-диф, потом снял с себя подбитый бронзовыми заклепками пояс и прокричал: – Сейчас! Я тебя так уделаю, что наш Спаситель точно не узнает! Крокодил!

– Погоди, – в отчаянии взвыл египтянин.

 – Я же еще не все сказал. Успеешь, клянусь… Спаси… нет, лучше старым Ра, успеешь меня покалечить. Вино будет, будет… Мы искупим свою вину.

Константин Германик, помедлив с расправой, вопросительно посмотрел на Аттика.

Тот пожал плечами. Достоинство мигом вернулось к нему, когда он понял, что «владеет публикой».

– Напрасно ты так разволновался, благородный Германик, – даже несколько снисходительно бросил грек. – Беспокоясь о твоей репутации, мы решили не приглашать к обслуживанию пиршества местных ольвиополитов. Вино доставлю я самолично, а пока предлагаю тебе омыть уставшие члены в великолепной бане.

Германику незнакомое слово «репутация» польстило. Может, поэтому он, поддерживая эту самую «репутацию», осторожно принял из рук хитрого Аттика чашу, доверху наполненную парным молоком.

Принюхался.

– Это – не козлиное.

– Коровье, – кивнул грек. – Вечерняя дойка. А ты не любишь молоко, благородный офицер?

Германик задумался. Перед смертью матушка успела рассказать ему, что в детстве он страшно заболел. Говорят, кашлял сильно, врачи оказались бессильными. Отец всеми правдами и неправдами добился перевода из влажной Британии в жаркую Африку.