Глубоко под землей

Но больше на себя – из-за непонятной душевной слабости, одолевшей его при виде умоляющей покалеченной беглянки.

– Надо было бросить ее там и уйти, – буркнул охотник ворону, севшему ему на плечо. – А теперь возись с ней, пока снегопад не закончится. Как бы еще и новых гостей не заполучить.

Ворон хрипло каркнул, словно поддакивая.

– Что, думаешь, придут? – Медведь настороженно огляделся, а затем посмотрел вверх – нет, дыма от крохотной печурки совсем не видать, но вот запах… Острый нос почует его издалека. – Кем бы они ни были, нам лучше подготовиться.

За землянкой, под развесистым орешником, ныне печально обвисшим под тяжелым снегом, был схрон. Медведь нечасто туда наведывался, только чтобы смазать петли на арбалете, аккуратно переложить в промасленную тряпицу запас болтов к нему и начистить до блеска меч. Оружие всегда должно быть в порядке, хотя Медведь и не собирался пускать его в ход. Не мог он отказаться от этой части своей прежней жизни. Меч для него был словно брат и спаситель, а арбалет – любимая женщина, чьи изгибы он тщательно натирал, лаская грубыми пальцами каждый поворот.

Не смел он осквернить боевое оружие охотой на зверя и потому каждый раз после чистки бережно укутывал его в старую рогожку и укладывал в крепкий кованый сундук, пересыпая стружками и опилками. Захлопывая крышку, Медведь будто закрывал шкатулку с воспоминаниями о прошлом и не позволял себе думать об оружии до следующего раза, превращаясь в обычного охотника, скромного отшельника, незаметного, никому неизвестного.

Но сегодня он знал, нет, предчувствовал, что, несмотря на снегопад, по следу беглянки придут те двое в черном. В очередной раз укорив себя за непростительную, непонятную слабость, Медведь направился к орешнику и, копнув пару раз специально припрятанной лопаткой, быстро добрался до сундука. Оружие было на месте и в полном порядке, как с удовлетворением отметил охотник, почувствовав приятное возбуждение, которого давно уже не испытывал, когда брал в руки меч. Это было почти забытое ощущение, которое охватывало его в прежней жизни перед каждым боем – смесь дерзости, силы и чувства собственного превосходства, которое лишь однажды сменилось горечью поражения.

Медведь вдруг осознал, как молод он тогда был, ему показалось, что он вспомнил какого-то другого человека – самоуверенного, везучего воина, беззаботного, неразумного, не познавшего печали утраты.

– Что ж… – сказал охотник ворону, все еще сидевшему на его плече, – будем готовы, брат.