Братишка, оставь покурить!

Хорошо сказал Остап Бендер, сын турецко-подданного: «Мы чужие на этом празднике жизни». И я такой же чужой. Правда, это единственное, что роднит меня с великим аферистом.

…– Сынок, ради Господа Бога нашего Христа, подай сколько можешь!

Я медленно поворачиваю голову на голос. Рядом стоит и искусно трясется сгорбленная женщина, тщательно пряча лицо под платок.

– Нету у меня денег, – цежу сквозь зубы.

Интересно, она и в самом деле столь древняя старушенция, что готовится развалиться прямо у меня на глазах, или только притворяется? Почему-то я убежден, что только притворяется.

Было в ее поведении, одежде, в самом облике что-то ненатуральное, искусственное, показушное, как будто в плохом самодеятельном спектакле.

– Креста на тебе нету, – скулит она. – Мне много не надо, только на хлебушек… Во имя Спасителя…

Если притворяется, то тяжеленько приходится нашему родному отечеству, коли именем Бога и креста обманывают. А может и в самом деле не притворяется?

– Я же сказал, что нет у меня денег, – опять роняю ей.

 – Вообще нету. Ни копейки.

Ну теперь-то уж точно отстанет! – убежден я.

Ан не тут-то было.

– Такой молодой, здоровый, – нудит она. – Ну хоть сколько можешь…

Ну что ж, бабка, ты сама на это напросилась! Я неторопливо лезу в карман. Она вожделенно следит за движением руки. Даже трястись перестала. Однако извлекает она, моя рука, из кармана совсем не то, чего от меня ждет попрошайка.

И когда я тычу ей в глаза неровно отпечатанный и небрежно заполненный бланк справки с круглой печатью, испуганно ойкает, шарахается в сторону и мгновенно растворяется в толпе.

Аккуратно свернув и спрятав бумажку, опять замираю, прислонившись к квадратной серой колонне. Гляжу на шпиль со звездой, который впился в небо напротив, через гудящую бесконечным потоком машин площадь. Почему-то встреча с бабкой меня расстроила.

– Креста нету… – говорю сам себе. – Что верно, бабка, то верно.

Нету на мне креста…

Однако стоять вот так до бесконечности, тупо глядя на бурлящую мимо чужую жизнь, тоже не дело. Вон уже без того сержант-милиционер с «демократизатором» на поясе настороженно поглядывает в мою сторону. Ну его, право, к лешему, нарвешься еще!..

Делаю вид, что смотрю на часы, которых на запястье нет, и неторопливо направляюсь в сторону метро.

Первый день, когда мне абсолютно нечего делать.