Альтернатива

Павел шагнул из темноты, с грохотом выдвинул из угла уродливое кресло, присел возле Федота,

– Ну что ж, рассказывай. До восхода солнца у нас пока есть время. Чего там Санин толковал о каком-то самолёте? Ты прилетел на нём из Берлина? Я готов в это поверить, ты ведь журналист. Чему тут удивляться? Каждый делает то, что он должен делать и то, что он может делать.

– Я знаю, – прервал друга Темников, – врачи-психиатры должны во всём верить своим пациентам.

– Ты брось, Федя. Я прошу не обижать меня. Прежде всего, я тебе друг, а уж потом психоврач или врачепсих, как угодно.

Я тебя знаю, как никто другой, может, лучше, чем твоя жена, ты с ней и года ещё не прожил. Думаешь, я забыл, как в институте медицина постепенно уходила у тебя на второй план. Ты писал свои фантастические рассказы и жаловался, что в редакциях тебя не понимают. Помню, читал что-то у тебя в одной местной газете, а ты говорил, что рассказ изуродовали, как нарочно выбросили ключевые места. – Павел достал из кармана папироску и зажигалку, положил тяжёлую руку Федоту на плечо.  – Ну а теперь что-нибудь фантастическое ты можешь мне предложить?

– Могу, Паша,

– Давай. Я весь внимание.

Темников двумя пальцами извлёк из неглубокого кармашка на левом боку сложенный вчетверо небольшой листок бумаги зеленоватого оттенка. Павел с интересом следил за рукой Федота. От его внимания не ускользнула примечательная деталь: едва сложенный клочок бумаги появился над карманом, он тут же самопроизвольно раскрылся в пальцах корреспондента, почти мгновенно утратив поперечный крест линий сгиба.

Федот протянул бумагу. На ней размашистым почерком было что-то написано.

– Это всё, что у меня осталось, – сказал он. Никому не пришло в голову проверить карман нательного белья.

Павел осторожно взял бумагу и сначала с любопытством осмотрел её, пощупал пальцами, не обращая внимания на написанное. Но когда начал читать записку, выронил папиросу, вскочил с кресла и бросился к окну. Там он несколько раз пробежал глазами короткие строчки, брови его нахмурились.

Павел недобро покосился на Федота.

– А вот за это, – он чиркнул зажигалкой, – тебя расстреляют без всяких психиатрических привилегий.

Уголок записки коснулся пламени зажигалки. В месте соприкосновения вдруг возникло яркое свечение. Бумага поменяла свой цвет сначала на красный, затем стала ослепительно белой. Павел погасил зажигалку, но уголка у записки уже не было – с этого уголка она начала медленно исчезать без дыма, пламени и пепла.