Дагда – бог смерти

Только за то, что мой род ведет свое происхождение от Генриха VII? Или оттого, что мой отец родился в Йорке? Но ведь повсюду трубят о том, что с приходом Генриха VIII к власти противостояние Йорков и Ланкастеров прекратилось, поскольку в новом короле течет кровь обоих династий! Или это тоже ложь? А, может быть, за то, что я верная католичка? Но ведь не каждый может так легко отречься от веры, в которой прожил всю жизнь! Разве можно вменять это мне в вину? Ведь никакого злодеяния я не совершала и, уж тем более, не состояла ни в каком заговоре против нынешнего короля! Тогда – за что?

И снова в полном отчаянии, графиня принялась ходить из угла в угол, теребя в руках небольшой молитвенничек.

Словно в ответ на мучивший ее вопрос, огромная железная дверь камеры вдруг со скрежетом отворилась, и быстрым шагом, пожалуй, даже чересчур поспешным для столь значительных особ, в комнату вошла целая делегация очень важных с виду людей. Выражения их лиц были одинаковы – они безучастно и мрачно смотрели на графиню так, словно ее уже и не существовало вовсе.

Вперед выступил англиканский священник и равнодушно, мерно растягивая слова, спросил, не желает ли она покаяться. Не дождавшись ее ответа, королевский посланник надменно и громко известил графиню о том, что за измену она приговорена к казни через отсечение головы.

Графиня, хоть и предполагала такой исход, все же с трудом сдержала волнение. Разве только чуть дрогнули губы…

«Нет! – изо всех сил стараясь сдержать оглушительный, гулко отдающийся в ушах стук сердца, приказала она себе.

 – Я не стану унижаться ни перед ними, ни перед собой. Достойно прожив отпущенный мне век, я должна достойно умереть. Так, как подобает графине Солсбери! Если подумать, это не самый плохой конец – сложить голову на плахе во имя священной католической веры. Я беззаботно и празднично жила, и вот теперь, на старости лет, Господь дал мне шанс пострадать за веру! Так я принимаю его, Господи! Принимаю с благодарностью!»

Она молча, отвернувшись к окну, приняла от священника отпущение грехов.

Никто не заметил, что ее губы в этот момент шевелились – она шептала католическую молитву.

Генрих ненавидит и боится католиков, ему чудятся заговоры с их стороны. Но мне казалось, я вовремя присягнула ему на верность, и он поверил мне. Тогда – за что?

И снова волна недоумения захлестнула ее, но, справившись с ним, она сумела успокоить себя.

Пусть свершится то, чему суждено.