Богомол Георгий. Генезис

Она всегда очень просто одевалась, и всегда была красива. Жорка знал это. Он слышал это от людей. Отец любил ее, когда был жив.

– Встал? Любуешься птичками? – Сказала красивая мать.

– Они меня ждут, – сообщил Жорка, знавший, что и матери нравятся птицы. Их беспечный свист.

Возможно, свист был деловой, но Жорке казался беспечным. Все эти перещелкивания да трели.

– Ждут? – усомнилась мать.

– В окно заглядывают, пока я сплю.

– Зачем? Ведь ты же спишь.

– Им все равно. Им интересно. Бегают царапуче по подоконнику и постукивают в стекло.

Или дерут кресло на балконе. Я слышу.

– Жорка! И когда ты вырастишь!?

– Я вырос давно. Вот подожди! Увидишь скоро. Еще и имя новое получу!

– А чем твое имя плохо? Станешь каким-нибудь Скратонием! Антонием все равно не быть. Антонии розданы по категориям «А», «В» и «С».

– Знаю. Скратоний – тоже неплохо. Благозвучно.

– Благозвучно. А еще поэт!.. – Покачала головой, передразнила: – Царапуче!..

Жорка недовольно сощурил глаз.

Он бывает упрям по пустякам:

– Всё равно получу право на достойное имя. Не буду ждать выслуги лет!

– Дурачок! Нашел чем гордиться. Имя…– Ерошит ему волосы. – Пошевеливайся. Метла зовет!

Жорка не спешит. Его окутывает привычное иллюзорное состояние, он словно бы еще досыпает.

– А зимой сюда прилетал снегирь. Наверное, из темного бора. Ты видела снегирей?

– Их было много.

– А темный бор?

– Они растут в провинциях, по руслам высохших песчаных рек. И не такие уж темные.

Жорка улыбнулся своему зимнему снегирю:

– Он был, как розовое облачко на ветке.

Да, совсем как облачко. Стоял тусклый зимний день. Снегирь пламенел. Жоркино лицо белым пятном проступало за обмерзшим льдистым стеклом. Солнце клонилось к закату. Синицы беззвучно подскакивали на соседних ветках. За зимними рамами их свист был неразличим. Лишь мнился как далекое тающее попискивание.

Туманился зимний клен. Серело небо. И все вокруг было серым. И среди этого серого горело лишь одно пунцовое пятно.

В ушах нарастала забытая мелодия. Хрустальные молоточки выстукивали, отодвигали время. Жорка увидел человека, лицо его проступало сквозь зимний иней. Человек улыбался и что-то говорил. Он любил этого человека. Очень давно.

– Уснул опять? – Голос матери вернул его от зимнего клена в комнату на третий этаж.

– Мы с ним видим зиму не как рассыпчатые снега и морозы, а как холод сердца.

– С кем?

Жорка скрестил руки на груди.