Голь перекатная. Картинки с натуры

 – «Когда? Где? Как? Отчего же ты к дяде за благословением не явился?» Ну, тут я ему всю подноготную… Услыхал и выгнал вон… И уж с той поры к себе не принимает. Так вот… Дьяконом бы мне быть, и назывался бы я «отче», как ты меня вчера называл, если бы не любовь моя проклятая к Наташе, – закончил Скосырев. – Глуп был, неопытен.

Светало. Сидя за столом у окна, Скосырев заметил бегущих по улице школьников – мальчиков и девочек с сумками – и сказал Чубыкину, поднимаясь из-за стола:

– Ребятишки в училище побежали.

Тебе рано еще в рынок, ты посидишь, а мне на кладбище пора. Далеко ведь. Когда-то еще туда дошагаешь! Если вздумаешь со мной вечером встретиться, то я буду в том же ночлежном. Прощай.

Он протянул руку Чубыкину и вышел из чайной.

X

Около одиннадцати часов утра Пуд Чубыкин был у своего дяди в лавке. Чубыкин был уже навеселе. Войдя в лавку, он отдал приказчикам честь по-солдатски и затем уже снял шапку.

– Отец игумен в монастыре? – спросил он.

Приказчики переглянулись.

– Я про дяденьку Осипа Вавилыча, – пояснил Чубыкин.

– За перегородкой чай пьет, – отвечал один из приказчиков.

Чубыкин сделал движение, чтобы направиться за перегородку.

– Постой, постой… Куда лезешь!.. Надо прежде доложить.

Приказчик отправился за перегородку, вышел оттуда и поманил Чубыкина.

Через минуту Чубыкин предстал перед дядей. Дядя, пожилой человек с проседью в бороде и в волосах, в барашковой скуфейке на голове, сидел за высокой ясневой конторкой, на которой лежала книга.

Завидя Чубыкина, он покачал головой, сморщился и крикнул ему:

– В ноги, несчастный!

Чубыкин рухнулся перед ним на колени и стукнул лбом в пол.

– Встань… – скомандовал ему дядя. – Зачем ты пришел к нам, горький? Зачем? Чтобы опять срамить нас? – задал он ему вопрос.

– На родину тянет, дяденька. Я ведь здесь родился. Каждый уголок мне знаком, каждая физиономия личности в рынке. А ведь у нас в Шлиссельбурге житье каторжное.

– Зато пьяное.

– Ах-с… Бросьте… Который денек на вино двугривенный очистится, так уже считаешь себя счастливым. А то и на хлеб-то не хватает.

– А ты уж вино считаешь важнее хлеба.

– Болезнь… Сосет… Да и единственная услада в нашей собачьей жизни, дяденька.

– Хочешь, я в больницу тебя положу и лечить буду? – предложил дядя. – Теперь от вина лечат, настоящие доктора лечат, а не какие-нибудь знахари.

– Бесполезно. Меня не вылечат.