Купец пришел! Повествование о разорившемся дворянине и разбогатевших купцах

Лев Никитич! Да чего ж ты-то молчишь перед этим торгашом? Ты, дворянин, бывший предводитель! – обратился он к Пятищеву.

– Успокойся, Иван Лукич… Не раздражайся… Оставь… – перебил его Пятищев и взял у него из рук трубку, которой тот махал. – Он прав, тысячу раз прав…

– И вот все время так… Все время они ругаются и набрасываются ни за что ни про что, словно их что укусило, – огрызнулся Лифанов. – Ну-с, теперь только верхний этаж мне осмотреть. Верхний-то этажик уж у вас совсем подгулял, ваше превосходительство.

Запущен, сильно запущен.

– Вот эту комнату еще не смотрели, – указал Лифанову маляр на двери в другой стене.

– А эта комната дочери, – подхватил Пятищев. – Дочь у меня кончила в прошлом году институт. Зиму она жила в Петербурге у тетки, а на Пасху приехала к нам, – заискивающе объяснил он для чего-то Лифанову.

– Можно насчет комнатки-то полюбопытствовать? – спросил Лифанов.

– Пожалуйста, пожалуйста! Вы хозяин. Лидочка! Можно войти?

Пятищев стукнул в дверь.

Дверь отворилась. Лифанов и маляр вошли в комнату.

IV

Осмотр дома был кончен. Осмотрел Лифанов и верхний этаж или, лучше сказать, мезонин, где находились спальня самого Пятищева и комната капитана. Капитан не отставал от Лифанова и вверху опять сцепился с ним и стал ему говорить дерзости, так что Лифанов сказал ему, повысив голос:

– Ваше благородие, я ведь терплю, терплю, да наконец и сам ругаться начну!

– Ты, ты посмеешь меня ругать, слугу отечества, который под Плевной кровь пролил? – закричал на него капитан.

 – Эфиоп этакий! Торгаш, пиявка, погубившая родовитого дворянина и его семью!

– Ну, не буду ругаться, так на суд пойду. При мне свидетель есть, – понизил несколько тон Лифанов и стал сходить в нижний этаж.

Внизу приходилось проходить по столовой, отделанной старым дубом, убранной тарелками, висящими в рисунок на стенах. В столовой на столе кипел самовар и сидели старушка-княжна, сам Пятищев и его дочка, совсем еще молоденькая девушка, очень хорошенькая, черноглазая, с роскошными волосами, заплетенными в две толстых косы и спускающиеся на спине по пунцовой канаусовой кофточке, надетой на черную шерстяную юбку.

Пятищев пил чай из большой голубой, так называемой аппетитной чашки севрского фарфора.

– Чай и сахар… – сказал Лифанов в виде приветствия.

– Не хотите ли с нами за компанию стаканчик?..