В ожидании наследства. Страница из жизни Кости Бережкова

– А вот сейчас… Выпейте водочки перед супом и закусите солененьким. Давайте и я с вами выпью. Вот так…

– Вы о Надюше-то, о Надюше-то… – нетерпеливо говорил Костя.

– Послушайте, так нельзя держать девочку. Ведь вы ее держите почти в черном теле, – начала Лизавета Николаевна. – А между тем посмотрите, какой она успех в театре имеет. Ведь она теперь артистка, совсем артистка.

– Но что же я должен делать, Лизавета Николаевна? Ведь вот я уже купил ей ротонду. Брошку она просит – на днях бриллиантовую брошку ей куплю.

Пятьсот рублей я уже ассигновал. Вот только Адольф Васильич поможет мне продать эти проклятые контрабасы и скрипки. Ротонда у ней будет сегодня; брошка – в конце недели.

– Что ротонда! Что брошка! У бедной девочки совсем обстановка не та. Ну, как она живет! Три клетушки, мебель дрянная…

– Недавно я ей в будуар мебель купил, – оправдывался Костя.

– На Апраксином рынке-то… за полтораста рублей… какую-то ситцевую мебель. Полноте… Да разве ей то нужно по ее красоте и таланту? Я и не актриса, но посмотрите, в какой обстановке держит меня Адольф Васильич.

Бедная девочка пришла сегодня ко мне, взглянула на нашу обстановку и заплакала.

– Ах, она сегодня была у вас? – быстро спросил Костя.

– Была. Она ужасно огорчена. Уж я ее утешала, утешала…

Костя был в замешательстве.

– Лизавета Николаевна… Но я уж не знаю, право, как… Ведь у меня теперь денег нет, – пробормотал он. – Вот достал две тысячи сегодня, да и то товаром. Товар нужно еще продать.

– Знаете, что… Молоденькие женщины об этом не рассуждают. Это вот мы, старушки, можем рассуждать и быть с понятиями, а ей двадцать лет. Я все-таки пожила уже, лет на восемь старше ее, видала виды и понимаю, а ведь она еще совсем дурочка.

– Что же она говорила? – тревожно спросил Костя и перестал есть.

– Хорошенькую квартирку хочет, лошадей…

– Но где же я это все возьму? Вот умрет дядя и оставит мне что-нибудь, тогда…

– Не рассуждают, говорю, об этом молоденькие женщины.

Я говорила ей, успокаивала ее, но она рвет и мечет. «А вдруг, – говорит, – его дядя еще три года проживет?»

Костя теребил салфетку и чуть не плакал.

– Мебель, пожалуй, я берусь вам достать в долг, – проговорил до сих пор молчавший Шлимович.

– Достаньте, Адольф Васильич, будьте другом. А что она, Лизавета Николавна, вам еще говорила?

– «Не может быть, – говорит, – чтобы он, будучи при таком большом дядином деле, не мог денег доставать».