В ожидании наследства. Страница из жизни Кости Бережкова

– Ах, это она и мне поминутно говорит! Но, во-первых, у нас дело совсем небольшое, дядины деньги в домах и в капитале, а во-вторых, делом не я один заправляю, а ко мне цепной пес приставлен – старший приказчик. У него касса, а не у меня. Вот умрет дядя… Жалко, что вы ей не сказали, Лизавета Николаевна, что я ей уже ротонду купил. Прелестная ротонда, крытая бархатом, на черно-буром лисьем меху. Она спит и видит ротонду, и это ее утешило бы. Сегодня вечером, впрочем, я ей преподнесу ротонду… Одно вот только – как мне из дома урваться, если с дядей что-нибудь случилось?

Костя задумался и поник головой.

– Кушайте макароны-то, Константин Павлыч, кушайте, – сказала Лизавета Николаевна.

– Ах, Лизавета Николаевна, мне и кусок в горло не идет! Что она еще говорила? Дорезывайте уже, говорите.

– Многое говорила. У ней был сегодня какой-то антрепренер. Из Харькова или из Киева. Так она рассказывает. Дает ей пятьсот рублей в месяц и зовет ехать с собой. В оперетку зовет. Надя затем и приходила ко мне, чтоб посоветоваться.

«Что я, – говорит, – тут в Петербурге получаю?

Семьдесят пять рублей в месяц. Положим, – говорит, – с будущего месяца за мой успех мне здешний антрепренер обещал сто двадцать пять, но ведь это все не то, что пятьсот». Разумеется, я ее уговаривала остаться в Петербурге, но она хочет ехать.

Костя вспыхнул и ударил кулаком по столу.

– Никуда я ее не пущу! Ни за что не пущу! – крикнул он.

Шлимович улыбнулся и молча покачал головой, но Лизавета Николаевна отвечала:

– А как вы ее не пустите? Разве у вас с ней контракт? Вздурит девчонка да и уедет.

Она вон какие речи говорит:

«Что мне, – говорит, – Петербург? В провинции-то люди еще богаче. Там я себе такого медведя найду, что и…»

– Не уйдет она, никуда не уйдет! – горячился Костя.

– Конечно же, если можете ее удержать, то лучше удержать. Ведь вы к ней все-таки привыкли.

– Я без нее жить не могу, – проговорил Костя и слезливо заморгал глазами.

– Но ведь надо все ее прихоти исполнять, – продолжала Лизавета Николаевна.

 – Я, разумеется, говорила ей, что с милым рай и в шалаше, но она не внимает. Только и толкует, что, мол, пока молода, по тех пор и пожить. У ней такой расчет, кроме того, что здесь она за сто двадцать пять рублей служит, а там будет служить за пятьсот, здесь она в «Увеселительном зале», а ведь это все-таки не настоящий театр, а там она будет в настоящем большом театре.

– Конечно, там более на виду, – проговорил Шлимович.