Юми

Из тысячи запахов, сводивших его с ума после Живых шахмат на Стадионе, он безошибочно смог выхватить один, самый главный запах. Это было тогда. Вот и сейчас Спартак учуял Его. Чудовище пробурчало что-то нечленораздельное, шмыгая носом. Громче, еще громче, отчетливее, и Антон сумел разобрать: «Джумла». Мальчик вспомнил Стадион, неистовство Спартака, вспомнил крики толпы, человека в черных очках, притягивающего к себе магнитом. Вспомнил, как юми начал перекрикивать зрителей, крепко сжав кулаки:

– Джумла! – громогласно орал юми.

 – Джумла!

Раскатистый голос его становился все страшнее:

– Джу-у-у-умла! Джумла!

Трибуны подхватили его крик, и Стадион стал сотрясаться от рева тысячи глоток, Южная трибуна треснула, но выдержала. Спартака успокоили спиртом. Юми залпом выпил принесенный ему ковш, утер голой рукой губы цвета индиго и успокоился на некоторое время. Затем был бой. Полуобнаженные валькирии в крови, мертвые «пауки», стрела в мускулистом плече юми и его взгляд, буравящий одну точку под Восточной трибуной.

Спартак пристально, по-человечески, вглядывался в оконный проем под Востоком, откуда точно таким же взглядом из-за решетки смотрел на него двенадцатилетний мальчик. Мальчик смотрел и понимал, что мир для него становится чужим. А то чудовище на поле – его единственная родная душа, которая, может, об этом даже и не догадывается. Мальчик смотрел, и было ему невдомек, что означает этот упорный звериный взгляд. Он не понимал, почему начинал звереть сам… Это все, что Антон, стремительно превращающийся в Аттона, мог видеть из зарешеченного оконного проема под трибуной огромного воронежского Стадиона…

Спартак в несколько прыжков достиг Восточной трибуны, вырвал решетки и извлек из проема подростка с фиолетовыми губами, закинул на плечи и… побежал.

Мимо корчащихся в муках от грянувшего Давления бойцов Семилук, Мелодии и Ликерки, динамовцев, валькирий, болельщиков. Последнее, что запомнил Антон, были безумные глаза отца, целящегося в юми из арбалета. Но отец так и не выстрелил…

Антон снова взглянул на Спартака и понял, что лишь сейчас ему представилась возможность рассмотреть спутника: голое мускулистое тело, поросшее густой темной шерстью и испещренное многочисленными шрамами, набедренная повязка, раненое плечо с запекшейся кровью, громадные ступни с грязными ногтями и… звериное лицо, неподдающееся описанию.

Проблески мысли появлялись на этом лице лишь тогда, когда Спартак к чему-то прислушивался или принюхивался.