Битум

А шкаф-смотритель неусыпный,

на стул с рубашкой опершись,

пузато, дверцею не скрипнув,

блюдёт спокойный сон и жизнь.

Питание земли

От солнца, умерших, не каясь,

тепло забирает земля,

и греется ими, питаясь,

как люди едою, как я.

И крутит их кожу и мясо

песчинками, тьмой жерновов

раба и носителя рясы,

красавиц, собак и ослов…

Их чин для неё одинаков,

и, впрочем, одежд в узреть

среди черновищи и лака,

и тканей, чья участь – истлеть.

Их лики на вид не святые,

богатство осталось вверху.

Взяв гнили сырые, густые,

варганит и пенит в цеху

замену, себе пополненье,

добавив крупинок, корней,

без спешки, огня и волненья -

привычно, да так и верней.

И капли, червей собирая

в древесный сырой котелок,

который костьми подпирает,

чтоб сильно не вылился сок.

Смешает, черпнёт то без стука,

и выпьет, нутром всё вберёт,

впитает молчания, звуки…

Так мёртвая вечно живёт.

Несвоевременное вдохновение

Сгорают, гибнут мысли,

строками вширь чажу,

и оттого взор кислый,

округу не щажу,

в обиде, зле, как туча,

средь пепла в этот час,

что нет листка и ручки,

что их спасли б сейчас,

как скальпель и ватина,

как средство из иглы,

как доктор у скотины,

родиться б помогли.

И вот лежат осадком

и трупно, жгут нутро…

Вином, быть может, сладким

иль горькою бурдой

их вытравлю наружу,

дам шанс ожить и жить.

Влюбиться, может лучше?

Иль напрочь рот зашить?

Чтоб всё, сгноясь, истлело,

и зёрна новых дней

взошли, корнясь, запели,

как рост из старых пней…

Пока же грусть потери

хандрит средь пустоты,

не хочет дух мой дела

и сна, и красоты…

Мозгоебовь

Она, как в сердце пуля

любого кто живёт,

течёт по венам-дулу,

вонзаясь, резко жжёт

и ноет, отцепившись,

опять бежит, стремясь,

и вновь стреляет, впившись,

в аорту входит, жмясь.

В великом, слабом, злобном

моторе жив комок.

Поток нарушен ровный.

У боли разный срок.

Терзает мышцу, душу

и ум, и выдох, вдох,

чуть радует, нарушив

привычной жизни ток.