Полина

В их путах блестяще, тепло и прекрасно,

что выход уже не ищу, не искал…

Елене Тукаловой

Единый клубок

Оргазмы живущих, грехи неумерших,

допитая водка, избитый сосед,

заплатки и лоск на заношенной вещи,

старухи почти не включают уж свет,

скопления в трубах, кишках, на дорогах,

огромные стройки, рассохшийся стык,

две тысячи копий, пародий на Бога

и тысяч пятьсот непрочитанных книг,

лучи-метастазы, кусочки абортов,

в помойке разрезанный, новенький труп,

чины, будто скоп, поросячьи когорты,

карниз еле держит последний шуруп,

поток, распыление сущего бреда,

обильные свалки, ржавеющий лом,

собачьи, кошачьи и крысьи обеды

у морга и двух хирургий за углом,

попойки и драки, тюремные нары,

разводы, сироты, родительский плач,

бордель и кабак – так привычная пара,

сырые фундаменты, сдувшийся мяч,

больные хрущёвки с решётками в окнах,

везде очаги отуплённых, немых,

везде вереницы обиженных, потных,

везде караваны несчастных и злых,

холёные лица с безделием пальцев,

кудряшки и глади на каждом лобке…

Мой город рабов, но нарядных старальцев,

в едином и грязном, побитом клубке…

Ротик-котик

Ночами вдыхаю чернеющий воздух,

разбавленный ветром и запахом шин.

Матрас придавив засыпающим ростом,

вплываю в дремоту под сотней лучин.

Вбираю тоску остывающей мути,

опять пополняя души закрома,

что полные грустью, обиженной крутью,

в какой недовольствий блокноты, тома.

Но всё же в грудине хранится приятье -

та память, что греет меня в темноте…

Вторая подушка в надёжных объятьях,

какие мечтают весь год о тебе…

Просвириной Маше

Волшебная синева

Имея всемерный, преангельский взор,

который зову я небесною призмой,

она так чудесно взглянула в упор,

и вмиг изгнала все мои демонизмы.

И вдруг осветила душевный подвал,

открыла чердак и иные границы.

Минуя разрушенный, тучный развал,

на волю отправились личные птицы.

Весна, бушевавшая в людях, миру,

внеслась и в меня, забурлила, запела!

Казалось, все краски и звуки вберу,

взорвусь стихотворно, оставшись всецелым.