Осада. Повести и рассказы

В тюрьмы посадить – не хватит опять же, касатик ты мой, никаких тюрем и казематов каменных…

– А их в Сибирь надо было! Сибирь-то большая, – резонно замечает Димка.

– И-и-и, милай, пробовали так-то, да ничегошеньки не вышло. Было, было, да быльём не поросло. Кто-то шибко умный грамотей запридумал однажды, годков двадцать тому, словить по всей Москве-матушке пьянчуг забубённых да к нам в Сибирь их и вытолкать взашей. Так они, милок ты мой, тунеядцы эти самые, испоганили места наши светлые – хоть матушку-репку пой, а в столичном граде-городе новые народилися, развелися и размножилися… Да об том разговор надо вести наособицу, в другой раз.

А на сей случай придумал полномочный человек вон чего. Приказал он повсеместно на всех сивушных фабриках и заводах злодейку эту горькую разливать в простые банки тусклые, наклейку на них лепить как сажа чёрную и противную, а на наклейке малевать череп белый высохший, кости под ним внакладку и крупно упреждать надписью: мол – яд смертельный.

И что ты думаешь? Очереди винные враз поубавилися, порастаяли.

Кто ж тебе, если не совсем забулдыжник и стыд обронивший человек, станет водку проклятую из банки с черепом хлебать? Или того пуще – шампанскую? Брезгливо!

Но, конечно же, осталися и таковские, что всё им нипочём. Ничегошеньки-то им не страшно и не мерзостно. Берут и пьют, берут и пьют. Чего ж им голова мёртвая на наклейке, когда они политуру жрут, керосин хлебают, всякие тараканьи отравы водой разводют да заместо тараканов сами вовнутрь себе льют.

Пошла намеднись до хозмагу, дайте, спрашиваю, того снадобья, что стёкла до жгучего блеску хорошо так очищает. Нету, отвечают, бабка, всё выпили алкаши проклятые, прости, Господи, за слово злое, да справедливое.

Ну так вот, слушай, Митрий-Димитрий, далее. Решился тогда полномочный человек на самое крайнее, распоследнее средство. Позабыл он про жалость, распалил сам себя гневом праведным и указ издал строжайший: поставить цену на водку треклятую по гривеннику за бутыль, по пятачку за чекушечку, а на всякие коньяки да вина заморские – по пятиалтынному, это, значится, по пятнадцати всего копеек.

Чего тут начало-о-ся! Кинулися все пьянчуги со своими остатними медяками в магазины винные, начали хватать банки с черепами, принялись лакать, словно собаки, водку жадно и без удержку, и все враз, касатик ты мой, сгорели, умерли и сгинули…

И что ты думаешь? Чистота такая в городе том удивительном объявилася, такая культурная и радостная жизнь.