Чертовидцы, или Кошмары Брянской области

Прямо двинешь – копыта откинешь. Направо попрешься – в Лунослава упрешься. М-да…

Захватив барахливший светодиодный фонарик, китайский «Convoy», он углубился в лес. Спустя десять минут вышел к почерневшему домику. Не то избушке, не то жертве пожара.

Из жестяной гнутой трубы валили хлопья дыма, мигавшие алыми огоньками. В овраге позади, в пяти метрах от домика, серебрился туман. Тарахтел бензиновый генератор. В предрассветной мгле выступали контуры просевшего сарая. В распахнутых дверях просматривались очертания застывших тел.

Валялась корзинка с красной лентой на плетеной ручке.

Лицо Булата потемнело от гнева. В этот момент фонарик погас, и он отшвырнул его.

Подошел к избушке, вперился в низкую дверь, словно это она во всём была виновата, и занес кулак.

Иной раз Лунославу казалось, что его сознание порубили на куски. Взяли мясницкий тесак и покромсали, переработав рассудок на неосязаемые, расщепленные фрагменты. Временами он практически не ощущал собственное «я».

И всё же кое-что оставалось твердым и незыблемым – последние воспоминания.

Они непотопляемым буем, помеченным старой охрой, покачивались на штормовых волнах безумия.

Вот он с Булатом, верным и несносным товарищем, нагоняет на территории стекольного завода Влекущего – демона, овладевавшего телами, но не речевым аппаратом жертв. Кровавые похождения этой твари даже получили издевательское название; такое же имело и бюро. Канун! Но не в честь кануна Дня Всех Святых или другого празднества, а как обозначение кануна смерти человека, когда люди совершали ничем не мотивированные самоубийства.

Близ таких мертвецов, как правило, всегда отыскивалась идиотская мисочка с остатками необычайно белого риса.

Серый ублюдок ритуально приносил их в жертву, не гнушаясь в том числе и теми, кто в силу малолетства был попросту не способен спланировать и реализовать уход из жизни.

Демон приносил жертвы себе любимому.

Но в зыбкий момент триумфа вмешался Черномикон. Фолиант без особых усилий разделался с ними, будто со скорлупкой упрямой фисташки.

И вот Лунослав уже ощущает черную вспышку, после которой воцаряется беспроглядная темнота. Как песня, интим под которую предназначался только ему.

Тьма пленила его, раскатала и вонзила в бумагу тысячью игл.

Он и демон пали жертвой долбаной книжки. Бумажный союзник с легкостью обернулся змеей, гревшейся под ребрами у самого сердца.

Казалось, нервная система Лунослава проникла в каждую ворсинку зачарованной целлюлозы.