Цунами

Он объяснял потом, что, обязавшись по договору уважать законы Японии, он не мог сразу же и по пустяку отступиться… Из-за каких-то двух проходимцев нельзя подвергать опасности доходы коммерсантов. Японцы могли порвать с ним всякие отношения, обвинив в нарушении договора.

«Но, во-первых, я не Перри и договора еще не заключал. Японцы знают меня прекрасно и ссориться со мной не станут, да им и не это надо. Пока нам не до коммерческих интересов. И еще долго таковых не будет!

Во-вторых, мы соседи и чего не бывает у соседей!

А в-третьих, нашего японца я им не отдам.

Он заявил, что тоже хочет ехать учиться. А в этом ничего плохого нет!

И ни в какую Симода “Диана” не пойдет. В Осака!»

Глава 6

В кают-компании

– «Как любил я тебя», – беря аккорд на гитаре и откидываясь, запел Алексей Сибирцев.

– «Как мечтал о тебе…» – срывая вторую гитару с книжного шкафа, подхватил Елкин.

– «Как в тоске погибал…»

– «Наяву и во сне…» – играя в две гитары, заливались молодые люди.

– Чей это романс? Верстовского? – спросил Колокольцов, отрываясь от иллюстрированного журнала с видами Парижа.

– Да нет, это Елкинского! – небрежно отвечал Алексей Николаевич.

– «Ах, тоска неизбывная…» – сплошным стоном разражался Елкин. Он брал печальный аккорд.

Сибирцев медленно и горько, как в трактире, запевал цыганскую плясовую, клоня свою светлую голову с большим лбом к струнам и покачивая ею:

Эх, очи черны, щечки алы,

Ах, безумный ро-ок любви…

– Капитан идет, господа!

– Пусть идет…

– «Спляшем, душенька, зазно-оба…» – продолжал Алексей Николаевич.

Огромный Можайский избоченился и мелкими шажками поплыл по кругу.

Елкин и Сибирцев, как сыгравшийся оркестр с хором.

Эх, очи черны, щечки алы,

Эх, ты, безу-ум-ны-ый ро-ок… —

запели они в два голоса, и кажется, что зашевелились и повеселели видные по правому борту мрачные горы главного японского острова Ниппон.

Елкин подкинул гитару, схватил ее на лету, перевернул, щелкнул ногтями в такт плясовой по дереву и швырнул Можайскому.

Тот поймал на ходу, казалось, за струны, а не за гриф, подхватив аккорд. Елкин развел руками и пошел мелко и скользко, на носках. Александр Федорович заиграл на басах, поддерживая теноровую тоску Сибирцева.

– «Ах ты, сукин сын, камаринский мужик», – переменил плясовую Александр Федорович.

– Как вы еще не устали, господа? – знакомым и пугающе густым басом спросил кто-то.

В дверях стоял адмирал. Как и когда его принесло, никто не видел.