Татьяна

Но я уполномочен моим императором вести переговоры об условиях вашей встречи с ним, если вы изволите принять решение о таковой.

– Я давно хотел встретиться с хозяином загадочной России. Буду безмерно рад, если встреча состоится.

– Что мне передать моему императору?

– Прежде всего, что с сегодняшнего дня с этого берега Немана на тот не полетит ни одно ядро и не одна пуля. Надеюсь, русские пушки тоже будут молчать. Не стоит тянуть время. Если для Александра двух дней достаточно для размышлений, то я готов встретиться с ним шестого июля.

На другой день после отъезда парламентёров с раннего утра на Немане появилась французская сапёрная рота. Солдаты к берегу потащили брёвна, доски, застучали топоры, заширкали двуручные пилы. Русские лазутчики из густых камышей с противоположного берега с недоумением наблюдали за кипучей деятельностью сапёров неприятеля, предполагая, что он собирается навести переправу. О чём немедленно доложили командиру. Тот приказал продолжать наблюдение.

Каково же было изумление лазутчиков, когда на середине реки к вечеру на двух лодках установили большой плот с двумя палатками, похожими на домики.

Одна довольно-таки большая, другая – поменьше. На следующий день утром работы на плоту возобновились. На фронтоне палатки, обращённом к русскому берегу, появился вензель с огромной буквой «А», написанной зелёной краской. На фронтоне, обращённом к Тильзиту, солдаты тоже что-то писали, и наши лазутчики предположили, что там будет «N».

6 июля, ближе к полудню Александр, в окружении свиты переправился на правый берег Немана.

Оба их величества одновременно сели с советниками и адъютантами каждый в свою лодку.

Пруссии не пригласили ни в одну из лодок и, как наказанный, он остался на правом берегу Немана. Не отрывая хмурого взора от павильона на плоту, где, как он догадывался, решается судьба его монархии, он спустился к реке, загнал лошадь по грудь в воду и застыл в седле, неподвижный, как памятник… оскорблённому самолюбию.

Бонапарт во время встречи на плоту, продолжавшейся два часа, был сама любезность, так что свита его не узнавала в нём всегда сурового военачальника, не знавшего пощады к врагам.

Хотя он был способен восхищаться их боевой доблестью. В сражении при Прейсиш-Эйлау, наблюдая с городского кладбища мощную атаку лавины русских гренадёров, рискуя быть пленённым, он восторженно воскликнул: «Какая отвага! Какая отвага!»

Гораздо сложнее было психологическое состояние Александра.