Год беспощадного солнца. Роман-триллер

Без бахил к главврачу лучше не входить: может и выгнать – по настроению.

Мышкин поставил на панель бахилонадевателя правую ногу, нажал кнопку, выждал семь секунд. Автомат с чавканьем плотно облепил его кроссовку синим прозрачным лаптем. Поставил другую ногу – получил второй лапоть. Пропуск имеется, можно входить.

Он отворил дверь, в лицо ударил подвальный промозглый холод. Мышкин поежился, виновато улыбнулся секретарше, шестидесятипятилетней Эсмеральде Тихоновне Фанатюк, и взялся за ручку двери кабинета Демидова.

– Дмитрий Евграфович! – остановила его Эсмеральда с мягким упреком в голосе. – Вы ражве не жаметили, што ждесь шекретарь, которого надо шпрошить, прежде чем двери начальника открывать?

– Но вы же сами меня вызвали!

Она глянула на его обувь – бахилы на месте; с полминуты рассматривала скрепки на его голове.

– Ижвините, там Швейчария на проводе. Из фонда жвонят. И доктор Шуки?н там.

Так она облагораживала фамилию доктора Сукина, но не подозревала, что лишний раз напоминает, на какую букву на самом деле падает ударение.

Точно так психотерапевт приказывает параноику ни минуты не думать об обезьяне с красным задом, и тот старается, не выпускает красный зад из зоны своего внимания ни на минуту.

– Или вы шпешите куда?

– Вот уж нет! Я никогда никуда не спешу, – заявил Дмитрий Евграфович. – Мой modus vivendi[15 - Образ жизни, способ существования (лат.).] – не бежать за трамваем и за вчерашним днем. Посижу у вас, помечтаю.

Ледяная струя из кондиционера ударила сверху, как поток из душа, заломило нос. Мышкин ухватился двумя пальцами за переносицу, сжал покрепче, чтоб не чихнуть, но опоздал. В приемной раздался грохот.

Эсмеральда вздрогнула.

– Напугали вы меня, дружок. Предупреждать надо.

В ее взгляде Мышкин увидел хорошо сбалансированные строгость и сочувствие.

Он вытащил из кармана грязноватый платок, теперь уже от души высморкался и виновато сказал:

– Простите, Эсмеральда Тихоновна.

Обидно, знаете ли, простудиться в таком пекле.

Эсмеральда подняла правую бровь и одновременно опустила левую – максимальный уровень сочувствия.

– Нишево, нишево, друг мой, чихайте, сколько нравится, – величественно кивнула она. С ее подбородка оторвался и медленно опустился на стол белый лепесток пудры.

«И где она ее берет? – подумал Мышкин. – На прилавках уже сто лет не увидишь порошка – ни зубного, ни пудры.