Чёрные короли. Убийца минотавров

Тоже сел на край своего гроба. Волк походил кругами, к чему-то принюхиваясь, потом, не раздумывая, прыгнул в мое ложе, сворачиваясь калачиком. Я покосился на него. Животное зевнуло и прикрыло глаза. Ничего с ним не случилось.

– Поесть бы, – сказал я Прохору, – и попить.

– Это можно, – легко согласился старик, наклоняясь внутрь своей кровати и, извлекая объемистый сверток и флягу. – Не побрезгуйте, барин. Оленина свежая и теплый коньяк!

– Теплый коньяк? – спросил я, поднимая бровь и, принимая еду.

Развернул сверток. Оленина действительно оказалась свежей. Даже шкуру не сняли. От куска мяса поднимался пар. Лицо мое окаменело.

– Тогда, может, отвара брусничного? – натянуто улыбнулся Прохор и вдруг резко ударил меня ногой в грудь. Я упал в ложе, больно ударившись головой о каменный борт, и сразу принялся барахтаться, желая вылезти и наказать наглеца. Вспышка гнева и ярости быстро сменилась удушливой паникой – в тесном гробу не вздохнуть лишний раз. Старик, злобно хрипя, навалился на меня, проявив удивительную силу и ловкость для своего возраста, прижимая ко дну, а верный волк, очнувшись, лег на ноги, как ни в чем не бывало, позевывая со сна.

Вот ведь предатель! Глаза даже не открыл полностью. Никогда нельзя верить диким животным, потому что приучить их до конца не получается. Сопротивление мое ослабло, исчезая совсем. Победили меня верные друзья, уничтожая на корню веру в светлое и доброе. Справились, воспользовавшись минутой истощенности духа и тела.

Ванна стала заполняться желтой водой, которая быстро густела.

– Прости, Иван Матвеевич, прости, – бормотал Прохор, горько плача. Руки же, мерзавец, с груди не убирал, продолжая держать крепко и топить. Если и наступила моя минута последняя, то сейчас!

Я стал сильно дергаться из последних сил, желая выбраться, но теперь и вязкое вещество меня удерживало.

Не везет. Крепко увяз. Поймали, черти. Лежать мне в каменном гробу и тлеть столетиями.

– Прохор, – прошептал я, смиряясь, и укоризненно покачал головой. Морщины на лице разгладились. Злость и обида исчезла. Старик, видя лицо святого мученика, заплакал сильнее. – Ох, Прохор.

– Так надо, барин! Прости.

– Прохор! – булькал я, чувствуя, как жидкость поднимается все выше и выше, топя бренное, измученное походами, тело. Старик вытащил руки и с сочувствием смотрел на меня. Я поднял подбородок, а потом и затаил дыхание.