Фельдмаршал в бубенцах

Девица с укором покачала головой:

– Да будет тебе. Всего-то хлопот – строку черкнуть да в Сан-Марко прогуляться. А уж упирался – словно я его под венец волоком тащу. Гордец, видишь…

Пеппо бегло потер лоб, заметно смутившись, а Годелот ухмыльнулся:

– Мона Росанна, вы на редкость даровитая актриса. Слышали бы вы, какой разнос мне учинила наша кухарка! Боюсь, мне придется в знак прощения выпросить у вас ленту и повязать на дублет. Иначе не видать мне сегодня ужина.

Росанна вдруг нахмурилась:

– Не смейте! Не смейте глумиться над этой женщиной.

Мне очень неловко перед ней. Она сама потеряла сына, и я попросту невольно сыграла на ее горе. Охотно дала б вам хоть десять лент, если бы это хоть немного ее утешило.

Годелот осекся и прикусил губу.

– Я и не думал глумиться над Филоменой…

Но Росанна лишь отрезала:

– Я вернусь в лавку. Вам есть о чем поговорить. Отец вернется только к вечеру. Ведите себя тихо, а я буду шуметь.

– Не беспокойся, – сказал Пеппо, и лавочница выпорхнула за дверь.

Годелот задумчиво поглядел девушке вслед.

– Я этой прелестной заговорщице не по душе, – с ноткой обиды отметил.

Падуанец примирительно хлопнул его по плечу:

– Дело не в тебе. Росанна недолюбливает военных. И, признаться, меня это очень выручило в свое время.

Шотландец отвел глаза от двери и долго молча смотрел другу в лицо. Ему казалось, целые годы прошли со дня их последней встречи, так много всего вместили эти полтора месяца. В кладовой было полутемно, только свет одинокого фонаря, стоящего на бочке, рассеивал мрак.

Но и в этом скупом свете Годелот видел, как изменился Пеппо. Еще жестче стала складка губ, еще упрямее прорисовались углы нижней челюсти, новый рубец прорезал щеку, из-за пояса виднелась кинжальная рукоять. А ведь прежде он просто хранил басселард среди прочих пожитков.

Пеппо молчал с непривычным спокойствием, хотя по всем традициям уже давно должен был огрызнуться: «Чего глазеешь?»

Годелот вздохнул, нарушая тишину:

– Вот что, брат… Мне до смерти хочется без затей поговорить с тобой о добрых временах, когда мы могли браниться сорок минут кряду, а потом вволю подраться, не оглядываясь через плечо.

Но это придется отложить. Давай-ка, рассказывай все сначала. С того самого дня, как расстались. А потом я все выложу. Иначе только запутаемся. Со мной столько всего случилось…

Пеппо усмехнулся:

– Давай на спор, у кого сказка страшнее. Проигравший угощает.