Фельдмаршал в бубенцах

Чего-то не договорил, чего-то не услышал или не дослушал. И весь этот сумбур придавливало жгучее смущение за тот неуклюжий поцелуй в ладонь, настоянное на потаенном сожалении, что он так и не двинулся дальше на взволнованный звук дыхания…

…День клонился к вечеру, когда в дверь кто-то постучал. Оружейник поморщился, предчувствуя новые объяснения с заказчиками.

– Минуту… – пробормотал он, тяжело поднимаясь с койки и кое-как натягивая рубашку. Дохромав до двери, он повернул ключ и отворил:

– Ох… – красноречиво донеслось с порога, и Пеппо слегка нахмурился:

– Мессер Барбьери… Прошу вас.

Он отступил назад, слыша, как лавочник протопал в комнату и тяжело водрузил что-то на шаткий стол.

– Мать честная, – прогудел Барбьери, – да что ж это?! Ты как, парень? – Локтя оружейника коснулась широкая ладонь.

– Да ничего, обмогнусь… не впервой. – Пеппо окончательно смутился. Он еще не думал, как объяснить ту страшную ночь отцу Росанны. А лавочник уселся на табурет и шумно вздохнул:

– Ты это, приятель, сядь… Потолковать надо.

Пеппо запер дверь и сел напротив Барбьери. Тот еще немного помолчал, пыхтя и отдуваясь.

– Риччо. Мне того… дочка все рассказала. Как вечером гад этот вломился. Ишь уж до чего додумались. Монахами рядятся, сукины дети. – Он сделал паузу, а потом неожиданно издал звук, похожий на всхлип: – Одна она у меня, Риччо… Ничего больше в жизни нет. Пес бы с ними, с деньгами, да и с лавкой самой, хоть бы тот мерзавец ее сжег дотла, только дочку не тронул. И как тебя угораздило именно к закрытию прийти? Не иначе, архангел за руку привел… Росанна рассказала, как ты его за собой сманил.

Как вернулся, краше в гроб кладут. Не знаю я, Риччо, может, и молчит она о чем, не хочет сердце мне рвать. А только я ж дочку знаю. И вижу – не кровит у ней душа. А значит, уберег ты ее от самого страшного. Я человек простой, Риччо. Говорить не обучен. Словом, спасибо тебе. Ей-богу, когда чего надо… ты только скажи. Я теперь у тебя по самый гроб в должниках.

– Да что вы, мессер Барбьери! – Пеппо заерзал на табурете, ощущая, что тот сейчас провалится прямиком в погреб.

 – Я-то… да что я…

– Ты давай не заикайся! – хлопнул лавочник ладонью по столу. – Все «кабы» да «если бы» – это слова. А я про дело толкую. Уехал, черт старый, бросил дочурку одну всякой падали на потеху. А ты оказался рядом тогда, когда меня не оказалось. И сделал то, что по совести – моя забота. Где теперь тот лахудрин сын, я не спрашиваю, где б ни был – туда ему и дорога.