Регрессия. Гори!

Но ни имена, ни события не хотели воскресать из болота памяти, которое теперь затянулось мутной трясиной. Только обрывочные чувства, мимолетные эмоции, секундные видения.

Я попыталась разлепить глаза, но тяжелые после сна веки не хотели слушаться. У самого уха жужжало что-то противное – не природное вроде комара или мухи, а искусственное, созданный человеком прибор. Глазами я кое-как могла двигать благодаря моему упорству, а вот остальное тело по-прежнему бастовало. Дышать не получалось – что-то дышало за меня. В зрачки впервые будто за тысячу лет ударил солнечный свет, до краев наполнявший тесное помещение.

Лучи косыми линиями, минуя жалюзи, падали прямо на казенное одеяло, натянутое до самой шеи, а беснующаяся пыль выплясывала в них свои ритуальные танцы.

Солнечный свет хотелось вдохнуть – мешала лишь трубка, насильно воткнутая в горло, которая доставляла воздух прямо в легкие, минуя нос. Зачем все это? Что со мной приключилось? И, пожалуй, самый главный вопрос – с кем это, со мной? Кроме отрывков сна, в голове моей набухал вакуум, белый и бестелесный.

Я не могла вспомнить ни своего имени, ни возраста, ни, конечно, того, как оказалась на больничной койке с воткнутой в горло трубкой.

Догадаться, что я нахожусь именно в больнице, было несложно – пищащий прибор, ежесекундно снимающий показания моего тела, жесткая кровать, накрахмаленное постельное белье. Все эти трубки и катетер в вене, который вдруг стал остро ощущаться. Вряд ли в таком виде я отправляюсь спать у себя дома.

В плохих голливудских фильмах, как только больной приходит в себя, у его кровати вмиг оказывается весь персонал больницы и, по меньшей мере, половина родственников и друзей.

Ко мне же никто подходить не собирался. Дотянуться до кнопки вызова медсестры, призывно смотрящей на меня со стены, я не могла – тело так и не ожило вслед за глазами. Попросить кого-то? С трубкой в горле мне вряд ли удастся провернуть подобное, да и моя пожилая соседка по палате тоже интубирована – помощи от нее мало. Прекрасно, слово «интубирована» я помню, а свое имя – нет. Может быть, я медик, раз уж терминология всплывает в голове раньше, чем собственное «я»?

Мои размышления о туманной жизни до переходной точки, разделившей ее надвое, прервались, стоило мне услышать в коридоре мужской голос, нежный и мурлыкающий, он говорил уверенно и непоколебимо.

– Мне можно, – твердо ответил он на причитания медсестры о том, что в реанимацию к «тяжелым» не пускают. – И родителей вы пустите.