Кровь Рафаэля. Круг Тварей. Круг Ведьм

Сварила по маминому рецепту, помолилась над ним. Как только выпьете – одышка пройдет.

– Снова ты! Виттория, я же приказал близко к моей комнате не подходить! – Алессандрио, оторвал напряженный взгляд от работы и вдруг зажмурился, словно от яркого света.

Перед ним стояла девушка ослепительной красоты.

– Виттория?! Что сделала ты с волосами? И с глазами? Ты повзрослела! Посвежела. Похорошела. Не могу узнать. Как трепещут ресницы! Ну-ка, ну-ка, иди на свет. Какая ослепительная кожа! Ты сверкаешь, как морская волна в свете луны.

А губы! Девочка наелась пьяной вишни?

– Сеньор, ничего пьяного я не ела. На прошлой неделе простыла, провалялась с болячками, сыпь замучила чесоткой до костей, все тело волдырями изукрасила. Думала, кожа слезет. Но, ничего, поправилась, чего и вам, сеньор, желаю.

– Чудо! – Алессандрио не мог глаз оторвать от девчонки.

Из веснушчатой нерасторопной простушки с грязными каминными совками вместо рук, Виттория превратилась в статную красавицу, вытянулась, расправила плечи.

Гордый излом бровей оттенял белизну высокого лба, густая медь солнечным пеклом клубилась над точеной шеей, языками сочного пламени прикрывая плечи и крутизну молодой груди. Глаза манили зеленью непостижимых колдовских глубин.

Она подошла близко-близко. Дыхание коснулось губ и шеи художника.

Чаша с горячим бульоном обожгла пальцы. Девушка поставила ее на край стола.

– Виттория, – прошептал художник. – Беги из моего дома, беги. Между нами ад.

– Святая Катерина, о, господи, он бредит.

Сеньор сам не знает, что нам обоим нужнее всего, – прошептала красавица, распуская шнуровку, стягивающую грудь.

Их руки сплелись. Чаша разбилась, осколки захрустели под ногами.

Утром Алессандрио не мог оторвать глаз от разметавшейся по перинам красавицы. Сначала он сравнил ее с Селеной, потом с Венерой, но понял, что стал свидетелем лучезарного явления новой богини на земле.

«Я был слеп. Столько лет мне прислуживала царица мира, а я на нее лишь покрикивал:

«Не смей заправлять постель! Не тронь холсты! Не врывайся без стука!»

Нет, я не художник.

Злой рок прав: я не имею права творить».

Его рука скользнула с груди красавицы вниз к раскаленным бедрам, утекающим, как потоки магмы, под одеяло.

Он сдернул ненужную в этой картине ткань и вдруг заметил, как изменилась его ладонь в ослепительном сиянии женской наготы.

Рука, до костей отравленная ртутью, впитав свежесть девичьего румянца, наполнилась вдруг уверенной силой.