Инфинитум

По обе стороны двора чинно раскинулись многочисленные грядки. Сам двор был окружён невысоким деревянным забором, возле калитки росла большая ёлка, а под ней – колодец, и вокруг где только мыслимо и немыслимо росли цветы.

«Целый день впереди, чем же мне заняться? Пройтись, вспомнить детские годы? Собраться с мыслями, может всё – таки сон? Нет, слишком явный, главное не сойти сума. Ну, хорошо, а что дальше, здесь ещё кто-то живёт, а если живёт – то кто, и вообще я где? Матрица? Чушь матрица- это порядок- мир, который с детства натянули на глаза, чтобы ослепить тебя, чтобы не дать видеть правду, это тюрьма твоего разума.

Я попала на Тот Свет? Глупость несусветная. Другое параллельное измерение? Да! Да! Да! Проект корпорации! Неужели правда и Земля это всего лишь одно из измерений в бесконечной Вселенной. Человек всего лишь оболочка для души. А душа попросту энергия. Вечная энергия, которая нигде не берётся и не исчезает, она всего лишь перемещается и живёт вечно!»

Все эти мысли одна за другой роились в голове женщины.

За прогулкой, навязчивыми мыслями и вопросами, на которых не было ответа, прошёл день.

Хельга сидела на деревянной скамейке, возле домика, ела черешню и пыталась найти ответы на все свои многочисленные вопросы. Послышался глухой цокот копыт. К дому верхом на молодом жеребце подъехал лесничий.

– Ну как, освоилась? – спросил мужчина.

– Дедушка, это же тот самый Неукротимый!? – воскликнула Хельга, подбегая к дедушке.

– Да. Узнала? – мужчина ласково похлопал жеребца по прекрасной длинной шее.

Да это был тот самый молодой жеребец. Он родился в лесу и, не успев встать на свои тоненькие шатающиеся ножки, уже проявил бунтовской характер, долго никого к себе не подпуская. Он рос свободным. Его не привязывали как других лошадей и не запирали в хлеву. Он сам выбирал где ему гулять и спать. Он рос как ветер и как ветер с каждым годом набирался сил.

К трём годам из невзрачного и непослушного жеребёнка вырос сказочно красивый конь. Хельга обожала смотреть, как он рассекал спаханные поля, практически не касаясь земли.

Его длинная густая грива при беге окутывала крепкую спину, словно шёлковым плащом, а бархатная кожа лошади сверкала на солнце так, что безудержно хотелось дотронуться до неё, но это было невозможно. Жеребец никому не разрешал близко подойти, а тем более погладить себя. Мог даже больно укусить и ударить копытом. А о том чтобы дать себя оседлать или надеть упряжь даже речи не заходило.