Охота на Волков

Потому что это было… очень странное чувство.

– Тогда ты была еще совсем нестабильна. Вполне возможно, что это просто игра воображения или сознание тебе подсказывало что-то, что мы не можем расшифровать.

Наверное, так и есть.

Тук. Тук. Тук. Тук.

Все началось, когда мне было семнадцать. Началось – в прямом смысле. Девять месяцев назад я очнулась в белой палате. Мне рассказали, что я ходила по морозу без верхней одежды и плакала, меня нашли какие-то знакомые и, поскольку я их не узнавала, меня отправили в больницу.

Не обнаружив на моем теле никаких травм, перенаправили в психушку. Несколько месяцев анализов, проверок и бесед с докторами всех возможных рангов показали… что ничего не показали. Я просто потеряла память. Вся моя жизнь канула в небытие. К счастью, я могла разговаривать и умела читать. Еще я помнила содержание некоторых когда-то давно прочитанных книг, кое-что из школьного курса и смутно события из детства, правда другие действующие лица этих событий так и не всплыли. То есть безмозглый овощ оказался не полностью безмозглым. Повезло. Наверное.

Когда ко мне в палату впустили женщину с опухшими от слез глазами, я сразу решила, что это моя мать. Не вспомнила, конечно, но догадалась. Именно так должны смотреть на своего ребенка матери, насколько я могла судить из своих тогда еще обрывочных представлениях о матерях. Она мне, в общем-то, сразу понравилась. Нормальная такая, понимающая тетка с мягкой улыбкой и бесконечным терпением. Если бы она оказалась посторонней женщиной, я бы самолично назначила ее своей мамой и попросила бы меня удочерить.

Отца у меня, похоже, не было. Как и братьев с сестрами.

Гораздо позже меня посвятили в то, что я годами подвергалась насилию. Якобы я сама рассказала об этом матери, а на следующий день лишилась памяти. Психологи пришли к мысли, что таким образом мой рассудок избавился от страшных воспоминаний. Но зачем он заодно избавился и от всего остального – вопрос на миллион долларов.

Вот такие игры разума.

Мама себя очень винила, да и до сих пор винит в произошедшем. Отчим жил с ней семь лет и, казалось, любил и ее, и ее дочь. Однако ж дочь он любил не совсем в том смысле, который вкладывала в это слово моя наивная мама. Но я ее не осуждала. Собственно, я и не помнила, за что конкретно ее осуждать. После того, как все выплыло наружу, отчима и след простыл, а я даже не могла толком определиться – хочется ли мне, чтобы его поймали.