Боже мой, какая прелесть!

– И что мне делать?

Леша, молодой, спортивно-тощий парень в гламурно драных джинсах и растянутом на пять размеров свитере, откинул со лба длинную, спадающую на глаза челку и произнес признание:

– Нравишься ты мне, Сашка. Всегда нравилась. И скажу только тебе, один раз и забудем. Договорились?

– Да. Конечно.

– Если Тарантул нацелился на твой дом… А бумаги у него какие-нибудь есть?

– Да, долговая расписка моего мужа. Нотариально заверенная.

– Фамилия нотариуса, случайно, не Мишин? – прищурился приятель.

– Не знаю. Я на это не обратила внимания, только подпись мужа разглядывала.

– Понятно. Тогда скажу так. Все эти расписки могут быть филькиной грамотой. Но это не факт, и дело в следующем: если Тарантул нацелился на жирный кусок, уже не отпустит.

– Даже если Рубпольский вступится?

– Если Рубпольский вступится, ты, детка, просто не очнешься однажды в борделе на Ближнем Востоке.

– Ой! Что ты такое говоришь?

– А что знаю, то и говорю, – многозначительно произнес фотограф.

 – Подписывай своего Рубпольского, чтоб, значит, все по справедливости вышло. Иначе Валера тебя досуха выжмет.

– За что?!

– За то, что не ложилась в койку с кем прикажут! – громче, чем следовало, воскликнул Леша. Тут же испугался своей храбрости, оглянулся назад и, увидев на стойке бумажный кулек, распрощался.

Мне показалось, с облегчением.

Рубпольский за меня вступился. Без лишнего рвения, просто обозначился за моей спиной.

Но спать я стала лучше.

На время меня оставили в моем доме. Выключили счетчик. И позволили барахтаться, то есть самостоятельно искать покупателя на недвижимость, и если повезет – выгадать денег на покупку квартирки в спальном районе Москвы.

Уже три месяца я барахталась. И целенаправленно искала нового мужа.

Задача эта фантастически нелегкая, но выполнимая для девушки двадцати шести лет с лицом повзрослевшего ангела, сложившего крылья.

…Сосед Анатолий Андреевич на роль жениха не годился абсолютно.

Во-первых, был хоть и бездетен, но женат на Рае. А во-вторых, при близком знакомстве оказался пугающе эксцентричен и совершенно непонятен. Словно огромное черное веретено, Коновалов накручивал на себя странности с неиссякаемым трудолюбием. Как будто мало ему было двух раскуроченных машин и загадочных манипуляций с часами, Анатолий Андреевич продолжал чудить.

И так же явно продолжал считать меня дурой блондинистой масти.