Драконий огонь

Знал бы он об этой братской привязанности, точно бы не женился на Еве! Будто её поганого характера было мало, у неё был еще и брат, характер которого разобрать не удавалось, понятно было лишь одно – Манфреду даже дышать в сторону Евы следовало с осторожностью.

Манфред сел за столик и рассеянно оглянулся. Что он тут делает? Найти еще одну девицу на полчаса и пару пирожных или просто выпить горячего горького напитка и пойти домой? В пустой теперь дом. Ни жены, ни сына дома не было. Кто-то занимался уборкой и готовкой, но Манфред никогда не интересовался, кто и, если судить по запустению комнат, после бегства Евы эти люди-невидимки тоже перестали появляться.

Он стукнул в сердцах по столу, от чего к нему тотчас подлетело меню. Что же, значит, пирожные. И девица.

Манфред снова провел взглядом по полупустому залу, но уже с большим вниманием. Кто сегодня уйдет с ним? Недалеко, конечно. Даже в пустой дом он не собирался тащить временную подружку, а когда-то приятная гостиница для него теперь насквозь провоняла настоящими цветочными, а они пугали.

Неожиданно он узнал одно лицо. Нет, сначала встретился с полными ненависти глазами, а потом и узнал. Обычное дело, мальчишка. Его ненавидели и люди куда серьезнее, включая его собственных родственников. А этот магик неровно дышал к какой-то девице, что выбрала не его. Так всегда и бывает. Ева считала, что женщин тянет к подлецам, но Манфред предпочитал считать это шармом и особым магнетизмом.

Планы на пирожные были забыты. Манфред дважды щелкнул по напиткам, выбрав чуть крепче, но в меру сладкий.

Корневые и найденные не понимали очарования горьких и острых вкусов, это он давно заметил. Исключением была Радослава, она не морщилась от острого или горького, хотя предпочитала почему-то клубнику.

Манфред помотал головой, изгоняя невозможную женщину из головы и кивком подозвал парня. Подошел, конечно. Как же всё-таки скучно.

– Руку, – потребовал Манфред раньше, чем мальчишка со злыми глазами успел открыть рот. И тот снова послушался.

Манфред привычно пробежал чувствительными пальцами по ладони, поднялся по жилкам на запястье, замер и вернулся к кончикам пальцев. Со стороны это могло выглядеть довольно странно, но за работой насмешливая легкость Манфреда исчезала, и он был сосредоточен как стал после того дня, когда погибла его мать. Он не помнил этих причин, но работа с пространством, бывшая его смыслом жизни, была также и его постоянной болью. И оттого работал он всегда так блестяще и четко.