Заповедник

 – Хвост у тебя есть? Чешуя? Когти?

– В том-то и дело, что ничего нет! – начала злиться Найка.

– Давай проверим, – поддразнил её Бануш и дернул за штаны. Этого Найка стерпеть уже не могла, и они покатились кубарем, к счастью, в другую сторону от трясины. Разозлившаяся, грязная и страшно обиженная Найка сама не поняла, как укусила Бануша. Её оправдывало лишь то, что он уже пару раз довольно ощутимо укусил её.

И лишь поняв, что он почему-то не отвечает больше на удары и вообще лежит мешком, испугалась.

– Бануш! – она затрясла его за плечи. К счастью, он открыл глаза и даже разлепил губы.

– Ты меня отравила, – еле слышно прошептал он. – Тащи к Гансу, я тут не хочу окочуриться. Не реви, дура! И туеса не забудь!

Всё правильно, без ягод лучше не возвращаться.

Глотая слезы, Найка накинула Банушу на голову капюшон, в руки, сложенные крестом, сунула оба туеса, а длинные рукава связала, чтобы ягоды не вывалились. И поволокла его за ноги обратно к приюту. Ганс должен был помочь.

Вообще-то старого немца звали иначе. Джисфрид. Но выговорить его имя без запинки могли только взрослые, а Александр Николаевич как-то назвал его одним из Гансов, вот дети и подхватили. За спиной его звали так, а в лицо «герр Шварц». Старику нравилось.

Айару, обожавшая придумывать и рассказывать страшные истории про приютский персонал, рассказывала, будто в войну Джисфрид Шварц был среди врачей, ставивших опыты над заключенными канцлагерей. Попал в плен, был отправлен с другими заключенными куда-то на закрытый проект в Сибири.

Бежал и вот осел в приюте. И давно бы уже умер, возраст его был уже к ста годам, не меньше, но крепко залип на месте силы в нутре Заповедника и, пока он не покидал нутра, мог продолжать жить.

Верили в это только самые маленькие дети, но Ганса обходили стороной, кроме тех случаев, когда болели. Болели же приютские редко – не иначе как целебный куриный бульон помогал. Ну и что было правдой еще – немец и впрямь никогда не покидал приюта.

К счастью, жил он в небольшом флигеле, пристроенном снаружи. Иначе Найка представить не могла, как ей доволочь Бануша.

Выдохшаяся, перепуганная, она минуты три молотила в дверь флигеля, пока врач не открыл.

– Вот, герр Шварц, – провыла она, наконец давая волю слезам. – Я его отравилаааа!

– Опьять ельи вольчьи ягходы? – вообще-то Джисфрид отлично говорил по-русски, получше многих приютский, но в минуты волнения начинал заикаться и говорить с акцентом.