Слепец в Газе

Этот внезапный истерический взрыв смеха был выражением какого-то завистливого негодования против гордыни, которую он любил и которой восхищался. На самом деле любовь и очарование подчас оборачивались протестом и завистью, но оставались, как правило, в глубине подсознания из-за тайной неопределенности, откуда внезапный кризис, подобный нынешнему, мог извлечь их.

– Видел бы ты его, – заключил Стейтс. Почувствовав себя в более благоприятном расположении духа, он рассмеялся – позволил себе рассмеяться.

– С его повязкой, – добавил Энтони тоном, полным тошнотворного презрения.

Грыжа Гогглера представила Фокса еще большим преступником.

– Угу, с его дурацкой повязкой! – одобрительно подтвердил Стейтс.

– Он безобразен, – упорствовал Энтони, теперь несколько смягчившись и изображая праведный гнев.

В первый раз после того, как Стейтс начал свой рассказ о похождениях Гогглера, Брайан посмотрел ему в глаза.

– Н-но п-почему он б-безобразнее всех? – забитым голосом вопросил он. – В к-конце к-кон-цов, – заговорил он громче, и кровь снова хлынула ему в лицо, – он н-не единственный.

Повисла двусмысленная пауза. Конечно же, таких, как Гогглер, было много. Беда была в том, что на него одного валились все шишки, и лишь из-за того, что он носил очки, грыжевой бандаж и футболку не по размеру, на единственного, кто не скрывал своих недостатков и подставлял себя под удар. В этом была вся разница.

Стейтс повел наступление с другого фланга.

– Проповедь святейшей Лошадиной Морды! – издевательски забубнил он и в одно мгновение завладел вниманием остальных.

 – Черт! – Его интонация резко изменилась. – Поздно уже. Отваливать пора.

Глава 7

8 апреля 1934 г.

Из дневника Э. Б.

Условный рефлекс. Какое безмерное удовольствие я получил от Павлова

, когда впервые прочел его. Последний крест на всех самообманах человека. Все мы были нелюди да жители пещерные. Собака гавкает – вот обнюхала фонарный столб, подняла заднюю лапу, закопала кость в землю.

Кончился весь этот бред насчет свободы воли, прописные истины и вся подобная шелуха. В каждую эпоху живут те, которые будоражат умы. Ламетри

, Юм, Кондильяк

, за ними всеми маркиз де Сад, последний и наиболее сокрушительный из всех революционеров мысли восемнадцатого столетия. Мало кто, однако, нашел в себе смелость последовать за скандальными доводами де Сада. Тем временем наука не стояла на месте. Просветительские взрывы и без де Сада потерпели крах.