Герой поневоле

Недалеко от погреба уже начала поспевать парниковая клубника, по грядке ходил отец, искал ягоды и собирал в руку, но не ел. Я остановился в проходе и сказал:

– Попробуй догадаться, что ждет тебя дома.

Он обернулся, сжал челюсти, его зеленые глаза потемнели, как море перед грозой, он перебирал камни ответов, примерял их на шею.

– Тебя там не ждет ни-че-го.

Отец смотрел на меня в упор и не понимал, к чему я веду, держал клубнику в горсти.

– Они не расстроятся, если ты вообще не придешь, расстроюсь только я.

Согласен, находиться там невыносимо, бабушка вздохнуть не дает, не дает шагу ступить, здесь гораздо спокойнее, здесь тебя ждут и любят. Как подросток четырнадцати лет я тебя понимаю. Но ведь тебе не четырнадцать лет, у тебя двое детей и семья. Это бабушкин дом, там – бабушкин дом, я хочу свой дом, хочу свою комнату, чтобы не просыпаться по ночам от храпа, у меня от него скоро крыша поедет…

Отец еще сильнее сжал челюсти, шагнул ко мне, высыпал клубнику в подставленные ладони, повернулся к подвалу, растущему из земли, и со всей дури приложился к его стене кулаком, еще и еще раз, пришлось виснуть у него на руке, чтобы он не разбил костяшки.

– Да что ты понимаешь, сопляк? – прошипел он, стряхнув меня с руки. – Я получил комнату в общежитии, но она отказалась там жить! Отказалась – вдвоем! Всем, кто там жил, дали квартиры! Она к матери пошла, там, – он сплюнул. – Ей спокойнее. Там она, – он еще раз сплюнул и отвернулся, чтоб я не видел навернувшихся слез. – Она меня не слушает.

– Она и себя не слушает, бабушка на нее влияет, – поддержал его я.

 – Как сыну можешь мне не отвечать, но ответь как мужик мужику, себе прежде всего ответь: тебе она дорога? Только не лги, я пойму и приму любой твой ответ. Сможешь ли ты… простить?

Он не удивился, что я знаю об измене матери, ссутулился и стал маленьким, жалким.

– Ты сам сказал: мне там не светит ни-че-го. Я ей только мешаю, что я, не вижу, что ли? Зачем приходить, когда не ждут? Даже ты знаешь… Павлик, как же так, а?

В его взгляде плескалось такое отчаянье, что я отвернулся, побоялся, что оно выльется и утопит меня.

Хотелось сказать, что когда загулял отец, тоже все знали, даже семилетний я тыкал дули толстой тетке, которая живет в Денисовке возле библиотеки.

– Просто ответь, хочешь ли ты ее вернуть, и чтоб все было хорошо? Только честно.

– Не получится.

– Ты хочешь? Если да, то я помогу тебе.

– Ты? – Он уставился на меня, как овчарка на чихуа-хуа, вздумавшую ее охранять.