Ангелы отпевают всех подряд. Боевик

Кровач не чувствовал более течение времени. Тупо уставясь в землю, он впадал в спячку безразличия, переставляя ноги из одного упрямства. Все остановилось, даже солнце. Это раскаленное дикое поле готово было поглотить воришку заживо. Хоть волком вой.

И все же настал момент когда ноги отказались повиноваться и его упрямству. В полубреду он лег на землю пластом… Очнулся от картавого окрика вороны, проверявшей, не подох ли путник, не пора ли насладиться падалью. Сколько он пролежал в полуобмороке? Какая разница… Он продолжал лежать пока не услышал короткую, почти испуганную трель жаворонка, такую странную в этой пустыне.

Певчая птица возвратила Тимофею слабую веру: жизнь еще не кончилась, авось как-нибудь обойдется и на этот раз.

Кровач посмотрел на часы. Знаменитая Сейко упорно показывала полдень. В который раз – все полдень, полдень. Тимофей расстегнул браслет, и запустил часы в лаково блестевшую ворону… Траурная птица не испугалась. Ворона была уверена – час кровавого пиршества не за горами.

Проселок давно отвалил куда-то в сторону. Придя в себя при очередном окрике вороны, Кровач обнаружил что гребется через пашню по свежему следу грузовика, единственному на всю округу. Чем дальше, чем больше высыхал песок, тем призрачнее становилась эта подозрительная путеводная нить. Проедет ли здесь сегодня еще кто?

Наконец, Тим отшвырнул проклятую суму… Сорвал с себя штаны. Стало еще жарче. Выдернул из брюк ремень, опоясался. Достал из сумки мешочки с бриллиантами. Кое-как приторочил их к ремню, и стал механически переставлять ноги, стараясь точно наступать на свою мизерную тень…

На какое-то время идти стало полегче, но ненадолго.

Он все чаще ничком вытягивался на горячем песке. Земля покачивалась. Он чувствовал ее вращение? Или головокружение предвещало тепловой удар?

Вдруг воздух над ним приятно шевельнулся. Это было что-то новое. Тим открыл глаза. Ворона разворачивалась. Совсем низко, можно дотянуться рукой. Она сделала последний контрольный облет дохлятины, уже выпустила когти, целясь сесть ему на грудь.

Он не шевельнулся. Он спокойно наблюдал за стервятницей. Он уже не боялся, что не встанет, он ничего больше не боялся. Боже! пресловутое второе дыхание так и не появилось.

Яровое поле начиналось холмом и заканчивалось холмом. Знойный южный ветер больше не успевал осушать задубевшую, липнущую к плечам рубашку… Он содрал ее через голову. Было так больно, словно сдирал со спины кожу. Обгореть он успел и в рубашке.