Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828

Но когда он кивнул на календарь и напомнил про события этого дня в 1818 году, она только ойкнула. И крепко обняла его. Да отошла в сторону, не мешая предаваться воспоминаниям и размышлениям.

* * *

Их отношения с Финою были, может, и не так страстны, как с Росиной, но зато более прочны, спокойны и в таковом качестве благожелательно признаны окружающими. Услыхав имя Фины уточняли: «А-а, это та наша меццо-сопрано, что живет с крестником Ришелье?» Ну а про Горлиса при случае говорили: «О-о, это тот французик, к которому переехала прима нашего Театра».

Горлис часто вспоминал слова де Ланжерона, уже ушедшего с административной службы. Они были сказаны Натану, конечно же, наедине, когда Фина переехала с опостылевшей съемной квартиры в его дом: «Браво, мой юный друг! Вы еще раз явили нам не по летам похвальную зрелость ума. Вы за семь лет дошли до того, на понимание чего другие тратят в три, а то и в пять раз больше времени. Любовь танцовщицы – это как коллеж.

Любовь сопрано – университет. Но если она к тому ж еще и прима – то уж никак не меньше, чем Академия!»

Если бы нечто подобное сказал ровесник или человек чуть старше, Натаниэль, пожалуй, вызвал бы его на дуэль. Но поседевший, израненный во многих войнах и годящийся ему в отцы Александр-Луи де Ланжерон – иное дело. К тому ж все помнили, что в бытность свою генерал-губернатором он сиживал в дамских гримерных Театра дольше и чаще, чем в кабинете своей канцелярии, расположенной через дорогу от оного.

Так что сии слова можно было считать и запоздалой самоиронией 63-летнего бонвивана в отставке.

Горлис в ответ лишь смешливо пожал руку генералу, показывая, что оценил все грани его тонкого высказывания. Да, он не стал с ним спорить, хотя и не был согласен с услышанной параболой. О, нет, не была в его жизни Росина коллежем, как и не стала Фина академией. Изобретая эти остроумные формулы, Ланжерон опирался на свой опыт. Но у Натана был совершенно иной.

Исчезновение Росины, ее внезапный отъезд после так и не состоявшегося объяснения больно саднили душу. Да и сближение с Финой, семь лет спустя, не состоялось бы, когда б не ее нервическая ссора с поэтом.

* * *

Грешная утренняя любовь в начале наступившего воскресного дня, слившая воедино Натана и Фину, была сладкой, тягучей, душистой, словно мед, собранный на кистях робинии, которую в здешних краях варварски называли «белой акацией».