Эффект побочки

В какой-то момент, показавшийся ему самым безопасным, он подполз к краешку кровати и схватил с тумбочки, где оставался его остывший завтрак, засохшую булочку. Вернувшись в своё убежище, он долго грыз резиновое тесто, затравленно озираясь по сторонам. Это был конечно не «Страсбургский пирог нетленный», но голод не тётка.

Дождавшись, когда Поэт наконец-то проглотит последний кусок деревянной булки. Я решил, что пришла пора действовать. Нужно было закреплять знакомство с Вождём и как-то возвращать к жизни Поэта.

Меня встретили не очень дружелюбно…то есть совсем.

На мои приветствия и пожелания доброго утра (хотя было уже ближе к вечеру), Вождь молча кивнул, а Поэт вовсе отвернул голову к окну.

– Как спалось, Иосиф Виссарионович? – спросил я, пытаясь придать своему тону уверенной бодрости.

– Никак не спалось! – угрюмо пробасил Вождь. – Думал.

– О чём?

Я понял, что задал неэтичный вопрос, который простому то человеку, если он не близкий друг пришёлся бы не по душе по тяжёлому взгляду Вождя.

Серые, чуть на выкате глаза, сдавливали мою голову, как стальные тиски. У оригинала они вроде карие, но какая разница, разве дело в цвете…

– А мы что с тобой на брудершафт пили, чтобы я тебе рассказывал про мои мысли? – прогрохотал его голос.

– Нет…просто…– я почувствовал, как пересохло во рту. – Просто мы с вами находимся в одной форс-мажорной ситуации, и я думал, что неплохо бы держаться вместе.

– Хорошая компания- хмыкнул Вождь, – опальный мешок с деньгами…хотя нет…теперь уже с дерьмом; поэт из прошлого, настолько далёкого, что вообще вряд ли оклемается, учитывая нежные натуры этих писак, и ещё этот.

 – Он привычным жестом указал на того, кто сидел за его спиной. – Я думал, он ночью своим взглядом дыры в простыни прожжёт.

– Извините, Иосиф Виссарионович, но другой компании у вас нет. Здесь не будет Молотова, Берии, Калинина, даже Власика не будет. Поймите меня, что я тоже в растерянности и тоже хочу разобраться с тем, что происходит.

Вождь ответил на мой эмоциональный порыв тяжёлым кивком головы и медленным (словно закрыл стальные жалюзи) опущением век. В этом жесте я прочитал следующее:

«Принято…я тебя понял! Заткнись и сиди молча, пока я не дам тебе слово».

Потом он повернул голову и обратился к поэту:

– Александр Сергеевич!

Поэт никак не отреагировал на металлический бас. Он смотрел в окно, где безоблачное небо прорезали непонятные белые нити.