Особое задание

Вот так, удивительным образом, и эта проблема тоже уже не выглядела бесперспективной. Дело оставалось за малым. И я написал Нине обстоятельное письмо, отразив в нем свои мытарства, и изложив соображения относительно принятого решения. Сбросив послание в почтовый ящик, я вздохнул с облегчением, как человек, честно выполнивший определенную часть тяжелой работы. Как мало, все-таки, мы знаем себя, а ещё меньше окружающий нас мир. Меня перевернуло в первый же день, после отправки письма. В моем мозгу, не прерываясь ни на секунду, звучала одна и та же мысль:

– Что ты наделал? Зачем? Зачем ты её вызвал?

Не понимая ни самой постановки вопроса, ни, собственно, источника, из которого этот вопрос ставился, я пытался противостоять сам себе, разбирая, в который раз, всю ситуацию по косточкам.

Но, тщетно. Не было никаких доводов разума. Сердце сжимала непонятная тоска, а что-то, генерирующее все тот же вопрос, не отпускало меня ни на минуту. Я ложился спать с этой мыслью, весь день работал с ней и, вскоре, стал похож на сумасшедшего, поскольку поймал себя на разговорах с самим собой! Единственно, что спасало меня от внимания со стороны, это всеобщая занятость моего ближайшего окружения проблемой Палыча и его храпа.

Спасибо, тебе, Палыч!

Но сделать что-то, в этой ситуации, я оказался бессилен… Через неделю, измученного и потерявшего всякую способность соображать, какая-то сила привела в отделение почтамта. Я написал телеграмму, в которой сообщил Нине, что ситуация изменилась и её приезд ко мне нецелесообразен.

Больше я её никогда не видел.

Никогда…

Прости меня, Нина…Если сможешь…

А голос исчез.

Вместе с ним исчез и смысл моего дальнейшего пребывания в этом сером, неуютном для жизни, краю. Едва дотерпев до прихода весны, я засобирался в Ленинград, предполагая продолжение учебы в институте, трудоустройство в транс-атлантическую экспедицию и ещё что-то такое, далекое и манящее. Конечно, дорога в Ленинград лежала через мой родной дом, и я вернулся, стараясь, чтобы о моем возвращении узнало как можно меньше знакомых.

Моя мама, с огромным сожалением, поведала мне, что Нина уехала, родственники её, при встрече, отворачиваются, и она меня тоже не понимает. Что я ей мог ответить? Я сам ничего не понимал. Все мои попытки взвесить свои поступки на весах разумности и необходимости, блокировались безжалостно звучащей в голове мелодией. Неважно, какой. Просто мелодия была первична, а мыслительный процесс вторичен. И он проигрывал.