Эдельвейсы для Евы

– Маша, ну сколько можно: одно и то же!

– А ты что хотел… Чтобы я молчала, молчала да еще радовалась?! – Мария Львовна сорвалась на крик.

– Тише, ребенка разбудишь…

– Ты так о дочке своей, о Вике, не печешься, как об этом мальчишке!

– Ну зачем ты так? Я люблю Вику, и ты это прекрасно знаешь.

– У девочки и так неприятности – и в работе, и в личной жизни! А теперь еще ты хочешь лишить ее всего…

– Не говори так, Маша. Да, я виноват. Перед тобой, перед этим мальчишкой, перед… перед Басей.

Но что же мне теперь-то делать?! Что?! Душа ведь болит. Думаешь, мне легко жить с этим?

– Раньше надо было думать! Прежде чем ложиться в постель с этой!.. С этой!..

– Не смей ничего о ней говорить, слышишь?!

Тишина, наступившая в комнате, то и дело прерывалась всхлипываниями Марии Львовны.

– Ну, хорошо, – вновь заговорила генеральша, и в голосе ее послышались просящие нотки. – Я и так сделала для тебя все, что могла! Он живет здесь, рядом с тобой, постоянно у тебя на глазах.

И я терплю его, хотя один бог знает, чего мне это стоит! Но зачем же усыновлять?.. Ты же опозоришь этим и меня, и Вику…

– Маша! – Генерал явно был раздражен и еле сдерживал себя. – Я же объяснил тебе, что с усыновлением ничего не получилось!..

– И слава тебе Господи! – прошелестела генеральша, но Курнышов не обратил внимания на ее слова.

– Мне объяснили, что по закону я не имею права его усыновлять.

Видите ли, я уже стар для этого! Так что речь идет не об усыновлении, а о завещании.

– О завещании? Ты что же, хочешь?..

– Да, Маша, хочу! Я хочу быть честным перед сыном и перед собой. Он же моя кровинка, и я люблю его, черт возьми!

– А о другой твоей кровинке, о Вике, ты подумал?

– Представь себе, подумал! Ничего с ней не случится из-за того, что она получит не все картины и стекляшки, а только половину. Уж поверь, бедствовать она не будет.

– Да я даже не об этом! Неужели ты не понимаешь, каким это будет для нее ударом?! Узнать всю правду. Какой позор!

– Успокойся, Маша. Вот, выпей воды.

– Я спокойна! – В комнате раздался звон.

– Ну вот, разбила мой любимый бокал, – печально констатировал генерал. – Теперь не будет у нас Адама, одна Ева останется… А с Викторией я поговорю сам. Она уже взрослый человек, как-никак больше четверти века за спиной, она поймет.