Мандрапапупа. Криптоапокриф северо-украинской традиции Непонятного

 – Вот, помню, в Москве, зимой 75-го, на хате одного барыги…

Речи высокого (и лысого) брюнета

– Чтоб ты понимал: часть искусства, которую кличут авангардом – это не столько новаторский прыжок в будущее, сколько иной уровень возврата к истоку, питающему искусство.

Очаровательно виляя в унисон, навстречу нам шагали по лужам две пары девичьих ножек, обтянутых джинсовой кожей. Пожирая их взглядом, Стожар продолжал свой ликбез:

– А произведение этого самого искусства создаётся по «серо-буро-малиновой» формуле.

Тут он глянул на меня.

– Не дошло? Воинствующая серость, безграничная бурость и развесистая малина фальшиво-золотого оттенка – вот три кита, на которых, как лом на морозе, стоит любая современная пикча, претендующая на актуальность.

– Здрасьте, будем знакомиться, – кивнул он поравнявшимся с нами джинсовым ножкам.

– С чего вдруг? – бросила хозяйка тех, что попышнее, сбавляя ход.

– Вас двое, нас двое. Весна… – лаконично ответил Стожар.

– А, ну понятно.

Девушки ускорили шаг. Макарыч развернулся и пошёл следом, откровенно разглядывая их тыловые прелести. Пришлось его догонять.

– Впрочем, – продолжал он, – я сейчас обнаружил ещё три критерия, которым должно отвечать современное произведение искусства, чтобы его автор, в слепом пылу азарта стремящийся войти в замшелую вагину госпожи Истории, не попал впросак, поскольку удовольствие от попадания туда весьма сомнительно.

Девушки зашагали быстрее. Мы тоже.

– Короче, у жoпастенькой на правом полушарии ярлык – там всё написано.

Я удивлённо посмотрел на учителя.

– Да не на меня, на жoпy её смотри! – гаркнул он.

Девушки резко обернулись.

– Так, молодые люди! – гневно воскликнула обладательница озвученного полушария. – Хватит нас преследовать и оскорблять! Кто вы вообще такие?

– Живописьцы, – ответил Стожар, осматривая фигуры джинсовых прелестниц.

– Кто-кто? В каком смысле? – растерялась девушка.

– Смысл в том, что звёздам было угодно воплотить нас в жреческом сословии, предрасположенном к живописи и тайнопитию, – изрёк Григорий Макарыч.

 – Вскоре выяснилось, что живопись, в силу своей непостижимости – занятие непонятное и ненужное людям, чего не скажешь о науке выпивать. Склонность к её изучению кали-южинские впитывают с молоком матери и табаком отца.

– Чокнутые какие-то. Света, идём, – жoпастенькая дёрнула за локоть подружку и обе быстро пошли прочь, пугливо оглядываясь на «живописьцев».