Девиация. Часть первая «Майя»

Взбалтывает, распыляет в пространстве под аккомпанемент монотонной дроби на жестяном подоконнике, под феерию пересверков далёких неслышных молний на радужном стекле.

Лампочка всполошилась, мигнула. Скрежетнув, затих БГ, замер на Красивом холме. Свет погас. Комнату заволокло тишиной, несмело разбавленной шелестом дождя. Настало каждовечернее отключение электричества – признак развала Страны; как и порожние магазины, щемящая убогость и помешательство по случаю обретения независимости.

И хорошо… – смиренно радуюсь темени.

Заботы потустороннего мира волнуют мало, а сумрак успокоит. В нём легче думать, не отвлекаясь на ползанья предосенних мух.

Достал из-под стола свечку, затеплил, обдал восковым духом проступившую реальность. Пламя задрожало, проявилось в чёрной пустоте, блеснуло по лысине Гомера – гипсового бюста, прихваченного по случаю в школе, из кабинета истории.

Заколебались тени, обратили келью в истинное прибежище одинокого поэта, наполнили призраками Муз. Порождённые ночными химерами, они населили книжное пространство, впитались каверзами стародавнего шкафа, щелями в дверях, ворсинками истоптанного половика.

Тени клубятся, тянут зыбкие руки, кивают невидимыми головами, благословляют давно принятое решение, или отваживают, предостерегают.

Из дальнего угла, как из детства, выпорхнули Изначальные Анабеллы – голоногие бесстыдницы. За ними – Школьные нимфы – солнечные, недавние, но уже отцветшие. Девочки закружились хороводом, обдали полынным духом и растворились в пламени свечи, опали восковой слезой.

Как насмешка, противоядие от совсем уж недозволенного, повеяло гарью – закачались над головой дряблые Миросины груди с огромными ореолами. За ними взвилась Зина – «первая любовь» с маленькой буквы. Затем Алевтина Фёдоровна – любовь библиотечная, сначала недоступная, в последствии – не нужная.

Над иконой Спасителя лёгкой дымкой забрезжил неведомый образ, совсем крохотный. Из запретных нимф или далёкого детства? Не похоже. Я с ним не встречался.

Из будущего – укололо догадкой, потекло предположениями, однако не проявилось, потому, как из книжной полки выпорхнул Майин призрак – виновник трёхнедельных сомнений.

Призрак набух, ревниво пригрозил пальцем, но и он долго не устоял, заслонился грустной Аней. Не из этого августа – из октября восемьдесят девятого: мокрой, распластанной на моей груди, укутанной в плащ; где мы брели дождливым миром по раскисшей дороге; где я боялся её любить.