Если проткнуть глобус. Том 1

«Я и Южная Америка! – и я в первый раз думаю, что она баба хорошая, но не от мира сего, – Да вы что?!» И забиваю на эту чушь.

Потом случается странный прецедент. Как-то зимой при разговоре на выходе из дверей ресторана «Прованс» после милонги Людмила роняет: «Люблю Прованс. И ты поедешь».

Тут я решаю быть немного поаккуратнее с этим «кремлевским мечтателем», все-таки меру надо знать. Городит всякую… Естественно, отмахнувшись, значения не придаю.

Тем не менее, по весне поехав в Испанию, я благополучно тащусь именно в Прованс на двухдневную экскурсию, где обалдеваю от красоты Ниццы, Канн и буйства красок родины Ван Гога в Арли.

И только потом осознаю, что я реально легко побывала там, где велено. По приезду я, как в том анекдоте, пытаю ее: «Люда! Ты знала, ты знала! Откуда?».

И по всей Европе эта сказочница, элементарно сказочным образом, отправляет меня прокатиться галопом в две тысячи семнадцатом, так, между делом. Чем дарит мне кучу живительного солнца в то жутко дождливое лето.

А дело было так.

Жил когда-то в Череповце, будучи в полуторагодичной командировке на «Северстали» в середине двухтысячных, один француз по имени Винсент. Люда тогда в свою Школу по обучению иностранным многих носителей языка, обитающих в нашем городе, приглашала.

Вот и этот для обоюдной пользы похаживал – со студентами общался, в качестве наглядного примера, и помощь при адаптации к местным условиям от Людмилы получал. Не хилую, кстати.

Задружились, по-человечески.

Вот с этим другом-французом, приехавшим поностальгировать в Череповец, я и уехала по Европе на обратном пути.

На его шикарном служебном автомобиле, без оплаты за проезд. И не потому, что халява, хотя я ее люблю, а потому, что транспортные расходы товарищу честно оплачивала его люксембургская фирма, а ему приятнее ехать в компании, и он не жлоб.

Поэтому к высказываниям череповецкой сказительницы Маракулиной Л.А. к середине две тысячи семнадцатого я начинаю относиться с пристальным вниманием и уважением.

И когда уже осенью, после очередного танго-забега, она без тени улыбки и с полной убежденностью снова заводит пластинку с песней: «Оля, тебе ведь надо в Аргентину.

Вместе со мной», мое нутро вдруг замирает. Потом спокойно укладывает внутри эту мысль, будто она всегда там и жила.

А почему, собственно, нет? Я смотрю на Александровну, она на меня – я знаю, что капитуляцию моего вредного ума она отлично чует. Принятие растекается по телу, сопровождаясь глубоким вдохом-выдохом.