Кто куда, а я в деревню! или Мёд и масло души моей

На его пепельной голове угрожающе рос внушительных размеров шишак, а небольшие усы топорщились от тяжёлого дыхания. Я понимаю, что в основной своей массе маньяки никогда не выглядят как закоренелые преступники – с наколками, накачанными бицепсами и откровенной жестью во взгляде, но этого товарища мне стало искренне, до щемоты в сердце, жаль, поэтому я приложила к его ушибленной голове смоченную в ледяной воде тряпку. Неужели у меня вот так быстро развился стокгольмский синдром?

Не успела я додумать эту мысль, как послышались шебуршащие шаги по садовой дорожке из гравия, и на поле моей битвы явилась взмыленная (в отличие от меня, всё-таки в переносном смысле) Валюша.

Представляете, какая картина открылась перед её ошалевшими глазами? О дааа! Полуголая племянница стоит над связанным мужиком, который в этот самый момент открыл замутнённые глаза и пытался сфокусироваться и осознать действительность.

Я шагнула Валюше навстречу и открыла рот, чтобы рассказать о происшедшем, но Валя не из тех, кто ждёт объяснений, она уже сложила в своей голове два и два и решила действовать согласно полученному ответу: коршуном подлетела к маньяку и заорала на него благим матом, от которого лично у меня заложило уши, что уж говорить о несчастном пленнике:

– Ах ты, мать твою перетак, прыщ ты зеленопопый, да какого же рожна ты тут творишь, головешка мракобесная! Ща я тебе такую канонаду устрою, ты что ли совсем потерял последние капли разума, бездарь пухлоусый!

Неудавшийся чикатило ошалело смотрел на Валю и часто-часто хлопал глазами.

– Валя… Валюша… – прохрипел он. – Я чой-то не понял, за что? За что ты меня так?

– Я? – взвывала ураганом Валя. – Я??? Старый хрыч! Ты напал на мою девочку!!!

Опустим, с вашего позволения, часть перебранки, вернее, нападок Валюши и недоумённого защитно-оправдательного лепета моего сталкера, и перейдём сразу к тому моменту, когда мы наконец во всём разобрались.

Маньяк оказался соседом тётки, Вениамином Фомичом, который уже более полугода добивался её расположения. У него не было жены, жил он бобылём, но однажды, устав от одиночества, обратил свой взор в сторону яркой и темпераментной соседушки. «Я её уж и так, и эдак, а она – ни в какую», – жаловался покоцанный мной тёткин ухажёр после пары рюмок сорокаградусного лекарства.