Старовер

Каждому, мол, по потребностям, а от каждого – по способностям! А теперь развалили всё подчистую, разворовали! Три кожевенных завода на селе были… И что? Где они теперь? Стоят, не работают… Неужто обувка никому не нужна? А церковь восстанавливают… Пусть я не верую, но дело хорошее… Эх, за что отцы наши воевали и деды? За то, чтобы народное добро растащили?! Деда моего Михаила Венгерова колчаковцы расстреляли, а до этого пытали нещадно… Памятник ему стоит в центре города… Не удивлюсь, если в одно прекрасное время снесут: скажут, пережиток прошлого…

Григорий что-то говорил о своём, о наболевшем.

Старовер же долго смотрел на церковь, провожая её взором, из его глаз струились слёзы.

Так за монологом Григорий подкатил к дому, соскочил с телеги, отворил выкрашенные коричневой краской ворота. Рыжуха, умная животина, сама зашла во двор и остановилась. Из будки выскочил пёс Гошка, приветливо тявкнул, пробежался вокруг телеги. Григорий затворил ворота и начал распрягать лошадь, затем отвёл в стойло и наполнил бадейку чистой водой.

Рыжуха тотчас припала к ней губами.

Старовер сидел на телеге посреди двора. Подле него крутился Гошка, с интересом поглядывая на гостя.

Григорий завёл Старовера через сени в дом. Обстановка была простой, что выдавало одинокий образ жизни хозяина. На столе стояла пара глиняных горшков, на плоской тарелке с надколотым краем лежал молодой зелёный лук и редис, чуть поодаль – хлеб, нарезанный толстыми ломтями. На выкрашенном белой краской деревянном буфете примостилась серая кошка.

При виде хозяина она смачно зевнула, томно вытянула передние лапки и осталась лежать на прежнем месте.

Горницу в три окна от спальни отделяли ситцевые цветастые занавески, повешенные ещё заботливой рукой ныне покойной хозяйки. С тех пор Григорий в жилище ничего не менял. Всё осталось, как прежде при жене.

В правом углу от входа висели иконы. Григорий, хоть и разочаровался в Господе, убрать их так и не решился. Лишь изредка смахивал с них пыль, свечей не разжигал.

Между окнами, украшенными белыми занавесками с ришелье, виднелись в самодельных рамках старые фотографии начала века, времён Второй мировой войны, шестидесятых годов, когда Григорий и его жена были молоды и полны надежд на будущее. Современным фото здесь места не нашлось.

Старовер, как столб, стоял подле двери.

– Да ты проходи, садись, – Григорий жестом указал на диван, застеленный гобеленовой накидкой, купленной в местном сельпо.