Покушение в Варшаве

 – Меттерних знает о покушении, но он не дал этих связей ни мне, ни герцогу Рейхштадтскому. Все хочет контролировать сам – мужская болезнь, а ведь это трудновато, сидя в Вене. Пришлось бы кому-то довериться. Но канцлер не может. С другой стороны, чего хочет княгиня? – Мадам Вонсович сощурилась. – Убийства царя? Но тогда на нас двинется рать с востока и, вероятно, сметет. Чего Чарторыйская не может не понимать. Значит, она недоговаривает. Монахи хотели бы в клочья разорвать русского еретика, дерзнувшего сесть на польский трон.

Но что потом? Общее восстание? Или корону наденет брат царя Константин? Чего не хотелось бы…»

Анна утвердилась в мысли, что у собеседницы своя игра, и та вовсе не выложит всех карт на стол. Но разузнать, а тем более предотвратить ее козни можно, только начав партию. Пока на стороне временного союзника.

– Хорошо, – кивнула мадам Вонсович, – я прослежу здесь в Варшаве за делом. Вы обратились к нужному человеку.

* * *

Старая княгиня вовсе не спешила покидать столицу.

К ее услугам был просторный дворец сына, который назывался на французский манер – отель д’Адам.

Она любила своего бедного мальчика, отданного когда-то русским в залог мира. Никто тогда не знал, что несчастный изгнанник подружится с наследником. Что полюбит его жену, прекрасную и печальную Елизавету[53 - Елизавета Алексеевна (1779–1826), урожденная принцесса Луиза-Мария-Августа Баден-Дурлахская, супруга Александра I, российская императрица. По слухам, отцом ее дочери Марии, прожившей всего один год, был Адам Чарторыйский.

]. Теперь оба в могиле. Но Адам еще жив. И не просто жив. На шестом десятке бодр, крепок, полон надежд на возрождение родины. О, он будет жить долго, и не только потому, что их порода держится до девяноста лет, а еще и потому что любопытствует увидеть дальнейшее развитие событий.

Его контакты с Лондоном прочны. Они завязались еще при Александре, но не прервались после ухода в отставку. Напротив, усилились. Правда, приобрели совершенно иной, неофициальный характер.

И теперь, когда все бегают вокруг выставленной австрийцами погремушки в виде сына Наполеона, герцога Рейхштадтского, Лондон велит ждать. Ждать, но вовсе не бездействовать.

– Вы нынче поздно, матушка, – Адам пришел пожелать старухе доброй ночи.

– Счастье мое, – княгиня уже сидела в креслах, а горничные переоблачали ее из пугающего черного одеяния со множеством колючих рюшей в домашний капот, впрочем, тоже весь кружевной.