Охотник на вампиров. Тьма

Он был настолько не похож на мой привычный тембр, что мне невольно захотелось обернуться и посмотреть: может, это кто-то другой говорит за меня.

– Как хочешь, – папа не настаивал. Он сделал шаг назад и собрался захлопнуть смотровое окошко, но я не дал ему этого сделать. Моя рука намертво заклинила створку. Слишком много вопросов требовали немедленных ответов, чтобы так запросто отпустить его.

– Что происходит?

Отец обернулся, наши взгляды встретились. Я думал, что увижу грусть в его глазах, но вместо этого с удивлением наткнулся на сожаление и еще, пожалуй, вину.

Папа выглядел так, словно совершил что-то поистине ужасное и теперь ему невыносимо стыдно. Мне стало не по себе, желание узнать, что здесь творится, рассеялось, как туман после сильного порыва ветра.

– Тебе пока лучше посидеть в камере. Для твоего же блага, – вместо ответа произнес отец. Я не стал возражать и позволил ему уйти, хоть и порядком устал от заявлений, что всё делается исключительно ради меня.

…– А вот и я!

Должно быть, с того момента, как я снова остался один, прошло часа два.

Ориентироваться в помещении без окон было непросто. Я успел порядком заскучать, когда за дверью раздался жизнерадостный голос брата. Ничто не способно его расстроить! Я чуть не умер, а он идет, насвистывает себе под нос, и, судя по голосу, с настроением у него полный порядок.

Дима привычно закопошился с той стороны двери, и в камеру закатилась очередная бутылка с кровью.

– Вы меня кормите, как на убой, – кисло пошутил я.

Брат заглянул в открытое смотровое окошко, ослепив меня фонариком. Глаза пронзила резкая боль, точно кто-то воткнул в них тысячи маленьких иголок. Я зажмурился и, недолго думая, нащупал первое, что попалось под руку (это оказалось зеркало, лежащее на каталке), и запустил им в окошко. Раздался звон бьющегося стекла и ругань Димки.

– Ну, ты даешь, снайпер хренов, – огрызнулся брат. – Фонарь разбил, не дешевый, между прочим. И руку мне порезал.

– Нечего светить мне в лицо, – я сам не знал, почему поступил именно так. Это был порыв, мотивы которого теперь затруднялся объяснить. Я собирался попросить прощения, когда восхитительный аромат достиг моих ноздрей, и я позабыл, что, собственно, хотел сказать. Запах был волнующе терпким и одновременно сладковатым. Он за долю секунды вскружил мне голову, и я послушно пошел на его зов, как Роки, ведомый ароматом сыра, из мультика про Чипа и Дейла.