Черный цветок

Звягу подняли наверх вдвоем, он закрепил веревку на потолочной балке, и по ней благополучно поднялись Есеня с Суханом.

– Ну Балуй! Ну ты голова! – сказал Сухан, последним влезая в узкое окошко.

Есеня подмигнул ему и с победным кличем кинулся по лестнице вниз:

– Девки! Просыпайтесь! Балуй пришел!

Несмотря на то, что некоторые из них были старше Есени лет на десять, а то и больше, мальчишек они все равно принимали за серьезных поклонников. В ответ раздались радостные визги, дверь в спальню распахнулась, и Есеня ввалился в объятья теплых и румяных со сна белошвеек.

В первый раз его привел сюда знакомец, давно искушенный в таких похождениях. Есене тогда едва исполнилось пятнадцать лет. Он еще не знал, зачем мужчины ходят к женщинам, чувствовал себя не в своей тарелке, отчего бычился и грубил. Пухленькая Сияна, старшая среди белошвеек, увлекла его за ширму – имела она такую привилегию, – и там Есеня впервые познал любовь.

Теперь же он приходил сюда как завсегдатай, которому неизменно радовались.

Есеня готов был любить каждую из них и всех сразу – юношеская кровь кипела, и страсть плескалась через край.

– Девушки, я вас люблю… – томно выговорил он и состроил самую обаятельную физиономию, на которую был способен. Впрочем, в темноте ее никто не оценил.

Сухан и Звяга, не менее любимые белошвейками, тоже оказались в спальне, кто-то зажег лампы, девушки занавесили окна поплотней и усадили дорогих гостей на кровати.

– Кушать будете, мальчики? – спросила молоденькая Ивица.

– Да! – хором выкрикнули герои-любовники. Пиво пивом, а Есеня даже не обедал.

Их кормили рыбным пирогом, который они уминали за обе щеки, млея в объятьях соскучившихся по ласке красавиц.

– Балуй, а что это у тебя кровь на рубашке? – спросила Голуба, осторожно проводя рукой по его лопаткам.

– Да так, – равнодушно ответил Есеня, – со стражниками на базаре поцапался.

– Ой-ой-ой! – засмеялась она. – Небось, батька выдрал!

– Да честно говорю.

Во, смотри, все костяшки ободраны, – он продемонстрировал ей разбитые руки. – Он, гад, к деду какому-то прикопался, что тот не на месте встал. А у деда стекло расставлено – красота неописуемая. Стражник хотел лавочку его смести, а тут – я. Ну, подрались, вломил я ему за его наглость, но он, сволочь, своих позвал! Пока их трое было, я еще отбивался, а против восьмерых не устоял…

Есеня скромно опустил глаза.