Мать сыра земля

 – Ты, я смотрю, изрядно покраснел за последние годы. Может, повторишь все это в саду, на широкую, так сказать, публику? Там найдется много людей, готовых с тобой поспорить. И даже постоять за свои убеждения с оружием в руках. Тут красных не любят особенно, Громин.

– У меня нет убеждений, Кошев, – Моргот едва повернул голову в его сторону, – я в своих рассуждениях использую здравый смысл, не более.

– Твой здравый смысл словно сошел со страниц пропагандистских газет Лунича, – Кошев подошел и уселся за их столик.

– Возможно, Луничу здравый смысл отказывал не всегда.

– Запомни, Громин: Лунич – полусумасшедший фанатик, поставивший страну на грань разорения. Диктатор, угрожавший миру ядерным оружием и обвиняемый в геноциде собственного народа. Сейчас это знает каждый ребенок, а ты до сих пор этого не понял? – Кошев рассмеялся.

– Отчего же? – Моргот осклабился. – Я это очень хорошо понимаю. Бомбы и танки – убедительный аргумент в споре, они не оставляют оппонентам выбора, кроме как согласиться с точкой зрения противной стороны.

– Вот об этом я и говорю, – Кошев поднял указательный палец. – А ты рассуждаешь так, как будто до сих пор с ней не согласился. Не угостишь меня сигареткой?

– Я пользуюсь своим конституционным правом на свободу слова, – ответил Моргот, машинально протягивая Кошеву пачку.

– Громин, я же не собираюсь сдавать тебя властям! Я всего лишь предлагаю повторить сказанное во всеуслышание.

– Сдавать меня властям ты уже пробовал, у тебя это неплохо получается, – Моргот хмыкнул.

 – Не могу взять в толк, почему в общении со мной тебе непременно требуются заступники? Тебе что, не хватает аргументов?

– Я не люблю красных, Громин. От идейных борцов за дело коммунизма у меня оскомина осталась на всю жизнь, – он сунул сигарету в рот. – Может, у тебя и прикурить есть?

– А ты не иначе как идейный борец за дело капитализма? – Моргот протянул ему зажигалку, которой в некотором роде гордился.

– Нет, конечно. Я не борец, к тому же – безыдейный. Но мне не нравится, когда милым барышням пудрят мозги красной пропагандой, заставляя их думать о том, о чем барышням думать не положено.

Это ты – эдакий здравомыслящий созерцатель сущего, а Стасенька… – Кошев обнял девушку за плечо и притянул к себе. – Стасенька – существо трепетное, ранимое, которое не может созерцать несправедливости мира и не страдать при этом.

– Это очень трогательно, Кошев. Я уже проникся жалостью и оценил собственную неотесанность. А теперь – свали отсюда.