Проклятие дьяка Лютого

– А, может… – только и успела произнести Линочка.

Следователь вытаращил глаза и запротестовал:

– Нет, нет и нет! Убийство? Не смешите. Что вы можете знать об убийствах? Если, конечно, не вы его убили? Вы же его не убивали? Конечно, нет. Ни отпечатков, ни следов там, где они должны быть – вы просто оказались в ненужном месте, в ненужный час. А что касается вашего предположения – выбросьте глупости из головы. Насмотрелись фильмов, думаете, нам здесь делать больше нечего, как проверять достоверность ваших домыслов? Самоубийцы очень изобретательны.

Мне-то можно верить. Хочу быть откровенным, вот, помнится случай…

Следователь Бобров, молодой и словоохотливый человек, почти убедил свидетельницу в правоте своих слов. У нее сложилось странное впечатление о Боброве: живость в разговоре и налет ребячества резко контрастировали с медлительностью жестов и вдумчивым до печали взглядом. А чего стоит фраза: «Хочу быть откровенным»? Бобров произнес ее с выражением, которое делает непонятную информацию запоминаемой.

Подобную интонацию Лине приходилось слышать в детстве от тетки Мартины: «Заруби на носу: излишняя откровенность – одна из разновидностей лжи».

Самоубийство. Слово скатывалось с языка, оставляя неприятное ощущение сухости на губах. Как выяснилось, бедолаге было всего сорок два года. Красивый, здоровый, благополучный, респектабельный, не имеющий причин для обиды на жизнь, придумал прыгнуть вникуда.

Конечно, молодость, здоровье, силы и материальная обеспеченность сами по себе еще не гарантируют долгую жизнь.

И все же, имея хоть что-то из перечисленного, можно позволить себе заманчивую роскошь – попытаться изменить судьбу. Существует и другая крайность: всем обеспеченный человек находит удовольствие в том, что с завидным постоянством оттачивает свою способность быть несчастным и, в конце концов, доводит себя до нервного истощения. Такое возможно, если одиночество, в конце концов, одерживает верх над всеми удачами и победами.

Рубцов не успел или не пожелал обзавестись семьей, а в Линочкином понимании это означало глобальное душевное одиночество, способное довести до отчаяния. Ей нравилось думать о своем таинственном незнакомце, как о человеке, попавшем в капкан жизненной пустоты. Она придумала несколько драматических сюжетов, где сама выступала то в роли отчаянной героини-спасительницы, то в роли печальной сострадательницы, а чаще всего – многомудрой утешительницы.