Лёшенька. Часть вторая

– Прошлым летом она ногу косой рассекла, заболела и померла от этого.

– А-а-а-а-а! – завопили Кирька с Колькой и бросились бежать по мокрой от росы траве, забыв про коней и козу.

– Я ж говорил: голосить будете… – вздохнул Лёша.

***

Константин привёз пугающее известие: третьего дня у его хозяина отняли кузню, или национализировали, как сказали в сельсовете. Что они собирались с ней делать – неизвестно.

– Царица Небесная, заступница! И как же теперь? – ахнула мать.

– Не знаю, сестрица Вера.

– Хоть бы оставили, не помирать же с голоду деткам.

Константин раскурил самокрутку, выдохнул облачко дыма и сказал:

– Дураки будут, ежели закроют. Кузня-то денег приносит, неужто лишняя копейка мошну тянет?

Яшка так и обмер: как же его планы пойти к дяде Косте в ученики, выходит, лопнули? Он хмуро ковырял заусенцы на пальцах и морщил лоб. Вот завсегда так, только размечтаешься о чём-нибудь хорошем, так судьба тебе в лоб сковородником – терпи, Яков, да почёсывайся.

Но, к счастью, вскоре пришла утешительная новость: кузню и кузнеца оставляют, даже разрешают взять ученика.

– Куда торопишься? Завтра вместе поедем.

Она пересмотрела сыновью одежду, надставила лоскутками рукава старой рубахи: поносишь и такую, чай не жених ещё; подлатала дырочки на куртке, выстирала штаны и исподнее.

– Как там тебя встретят?.. Фенечка-то девка добрая, а вот маменька ейная… Так, поди, и ходит к дочке свои порядки наводить.

На другое утро отправились в Андреевку сразу после чая, оставив Полинку домовничать.

– Чужих в дом не пускать, щи в печке стоят, ватрушка – в суднавке, – дала мамка последние указания.

– Да знаю, знаю… А Варю можно позвать?

– Варю можно.

Яшка запряг Вишенку в лёгкий тарантас, купленный у Михаила Ивановича. Хороший всё-таки человек Михаил, жаль будет, если его конюшню… как там… национализируют. Пока как будто не трогают, хотя кто его знает.

Яшка задумался, всё смотрел на острые ушки и тёмную гриву лошади и вдруг сказал:

– Вот бы Вишенка жеребёночка нам родила, да мам? Здорово было бы: две коровы, две лошади в хозяйстве, как у Ульяна Петровича.

Мать рассмеялась, поправляя по привычке косынку. Она лишь недавно сняла чёрный вдовий платок и повязала белый и, заметив взгляды детей, устремлённые на ее голову, сказала с виноватыми нотками в голосе, что в тёмном очень жарко.